Чтение онлайн

Жили они тут же, на берегу, еду покупали у степняков и корабельщиков, зарабатывали погрузкой-разгрузкой, да всякими мелкими услугами.

Торговался за своих работников всегда Аким, с ним же и расплачивались.

***

– ... тут подходит ко мне помощник и говорит, что, что очень просит разговора со мной один из людей Тощего Акима...

– А где сам Аким?
– спрашиваю я.

– Да не видать что-то...

– Подходит ко мне этот оборванец и кланяется, но как то без особенного уважения. Я ему приказываю «Говори!», а он как зыркнет на меня... Уж на что я человек отважный, но от этого взгляда внутри аж заледенело все. Невысокий, голова бритая, усы и борода выгорели до соломенного цвета, лицо загорелое. Никогда раньше я его не видел, но, право слово, я и на остальную шушеру Акима внимания никогда не обращал. Но вот эти глаза... Как будто сама смерть на меня посмотрела. Но говорит вежливо. Дескать, достопочтенный Тофик-джан, уважаемого Акима постигла неожиданная беда, поэтому отвезите нас на Дерзкий...

***

Больц с отвращением посмотрел на расфуфыренного, словно петух, жирного и рыхлого южанина и мысленно представил, как медленно перерезает ему дряблую шею. Прямо под сальной складкой третьего подбородка. Видимо, что-то такое отразилось в глазах, потому что капитан баржи изменился в лице.

Больц поклонился и начал сначала, стараясь вложить хоть толику уважения в свои слова.

– Достопочтенный Тофик-джан, уважаемого Акима постигла неожиданная беда. Какое счастье, что именно вы, капитан, сегодня привели в бухту Ваше великолепное судно. Аким-ага всегда говорил, что из всех капитанов он выделяет Вас, как человека больших достоинств...

По мере того, как Больц плел кружева льстивых слов и цветистых оборотов, капитан выпячивал брюхо и расправлял плечи.

– Так что случилось с Акимом, человек? Как твое имя?!

– Мое имя ничего не скажет досточтимому капитану, а мой род уж давно забыл о моем существовании. Мы все здесь, как мусор, выброшенный волнами на берег, изломанный и бесполезный...

– По делу говори!
– капитан настолько пришел в себя, даже осмелился возвысить голос.

– Простите, уважаемый Тофик-джан, я не мастак говорить. Сегодня среди ночи Аким-ага разбудил нас и сказал, что ему приснилась его уважаемая матушка...

– Что за чушь?! Аким вспомнил о матушке? Да не смеши меня, оборванец! Говори по делу!

– Прошу милости вашей, почтенный капитан Тофик, позвольте мне рассказать, как было, иначе я все перепутаю...

Больц расчетливо нацепил личину недалекого, испитого оборванца. Этот облик легко объяснял и неправильную речь и грубые ошибки в местах и времени. Мозги пропил - какой с пропойцы спрос.

– Рассказывай, - раздраженно велел капитан и откинулся на спинку массивного деревянного стула, на котором восседал посреди палубы, как на троне.

Больц несколько раз быстро и меленько поклонился, копирую манеру, которую видел в зрительную трубу.

– Посреди ночи разбудил нас Аким-ага, испуганный был, трясется весь, бледный. Говорит, приснилась ему женщина, в которой он узнал свою матушку. И сказал ему матушка, что пришло ему время покаяться, ибо преступлениями своими навлек он на себя немилость богов. И Аким-ага покаялся, рассказал, как утаивал деньги при расчете, сам принес монеты, и причитающееся нам раздал. Утром пошел на утреннее омовение, да на берегу и упал замертво. А без него тут все порушится. Не управиться никому из нас с хозяйством и степняки ни с кем из нас разговаривать не будут. Поэтому, Тофик-джан, возьми нас пассажирами до Дерзкого... Четверо нас осталось.

– По серебряному дирхему с человека!

– Да вы, капитан, никак нас в отдельные каюты поселить хотите?!

Торговались долго, увлеченно, до медной полушки.

Торг на Юге – дело серьезное. Соглашаешься на цену сразу – либо ты человек несерьезный, либо сам обжулить хочешь. Поэтому торгуются истово, до хрипоты. И то – в конце торга цена за проезд с четырех серебряных дирхемов снизилась до двух дирхемов и медного рейна за четверых. Но при условии, что оборванцы не будут своим видом оскорблять взора благородных купцов и общей палубы, и найдут себе места в трюме, рядом с рабами.

По этому поводу Больц торговался особенно яростно, помня рассказы своего учителя о том, что на Юге последний нищий лучше останется голодным, чем сядет ужинать на одну скамью с рабами...

И когда ему «пришлось» уступить, на лице изобразил самое искреннее огорчение.

***

– Так ты, Тофик-джан, хочешь сказать, что привез эту чуму в Дерзкий?
– аж приподнялся над столом Безос.

– Я привез пассажиров в Дерзкий, Безос-ага, и все они были здоровы! А задним умом все мы крепки, да только кто мне это поставит в вину? По каким понятиям?!

***

На самом деле Больц был рад, что не придется присутствовать на палубе. Палуба шняги была заставлена тесными и низкими рабскими клетками.

Сейчас клетки пустовали, но у сходен уже разгружался караван. Отбывающие в Дерзкий купцы ожидали, когда их собратья по торговому промыслу выгрузятся, чтобы начать грузить живой товар.

Прибывших из Дерзкого было немного.

Надвигался сезон зимних штормов на море и песчаных бурь в Степи. Вот-вот закроются снегами горные перевалы, и Озерная ярмарка – основной рабский торг у Пупа Степи – уже закрыта. В большинстве своем прибывшие купцы намеревались пройти через Степь до Ярмарочного плоскогорья, осесть на зиму в Империи и там спокойно расторговаться. А возвращаться уже по весне, когда Озерный торг наполнится свеженаловленным живым товаром.

На зимний торг в Империю везли исключительно предметы роскоши – тонкие и златотканые материи, шелка из паутины гигантских пауков, живущих на границах обитаемых земель, кружево, тончайшей работы изделия художественного стекла, южные жемчуга и экзотические самоцветы.

Все это товар легкий и компактный, но требующий внимания и бережного отношения. Поэтому разгружались купцы «своими силами» - прислугой и приказчиками, не привлекая «акимову шайку».

Но выгрузка шла споро, и совсем скоро по сходням потянется на борт вереница полуголых полонянок, чтобы плотно заполнить рабские клетки.

Ночи в Степи и на побережье становились студеными и рабыням «от щедрот» выдавалось по куску грубой ткани с дыркой для головы посередине, да тонкому пояску, который при всем желании нельзя было использовать как удавку. Подобной «одеяние» прикрывало бедра лишь у самых низкорослых рабынь, но тепло, тем не менее, сохраняло.

Детям выдавали по два куска ткани – один, потоньше, можно был связать углами на талии, как рубаху, другой, грубее, накидывался сверху как пончо, до колен.

Никто не думает об удобстве рабов. Но и выморозить товар глупо...