Стихотворения и поэмы, Полежаев Александр Иванович

Стихотворения и поэмы

Полежаев Александр Иванович

Шрифт:

Так обезьяна у Крылова Надеть очки была готова Хотя бы на уши свои, Того не зная, что они Даны глазам в употребленье. И вот дивится всё селенье, В котором жил Абдул-Мелек. «Откуда этот человек, Из самых бедных, как известно,— Заговорили повсеместно,— Откуда деньги получил? Ну, так ли прежде он ходил? Какой наряд, какое платье! Ему ли, нищенской ли братье Носить такие епанчи?» (А он оделся уж в парчи.) «Давно ли мы из состраданья Ему давали подаянья И он смиренно у дверей В чалме изодранной своей, Босой и голый, ради неба, Просил у нас кусочка хлеба,— И вдруг богат стал! Отчего?..» «Готов и дом уж у него!» — Другой сказал с недоуменьем, И все объяты удивленьем: «И дом готов! Нельзя понять, А как изволит отвечать, Коль намекнешь ему об этом. Ну — заклинай хоть Магометом, А он одно тебе в ответ: „Мне бог послал“. — Ни да, ни нет. Что хочешь говори — ни слова. Ты подойдешь: „Абдул, здорово! Откуда денег ты достал?“ А он, проклятый: „Бог послал“. Такой ответ — на что похоже!» — «Да, да! И мне твердит всё то же,— Шептал завистливый иман,— Но я открою сей обман. Конечно, много может вера! Однако ж не было примера, Чтоб за хорошие дела Давал червонцы нам Алла. Люби его всю жизнь усердно, А всё умрешь так точно бедно, Каким родила мать тебя, Когда не любишь сам себя И там прохлопаешь глазами, Где должно действовать руками. Пой эти песни простакам И легковерным, а не нам. Я сорок лет уже иманом, И если с денежным карманом, То оттого, что мало сплю И кой-что грешное люблю. И как, мой друг, ни лицемеришь, Меня ничем не разуверишь: Нашел ты, верно, добрый клад. Проспорить голову я рад…» — И углубился в размышленье, Каким бы образом именье Себе Абдулово достать. Пронырством истину узнать — Старанье тщетное — не можно: Себя ведет он осторожно. Прокрасться в дом к нему тайком И деньги вынудить ножом — Успех неверный и опасный; Просить на бедных — труд напрасный; Взаймы — не даст, украсть — нельзя… Иман выходит из себя: Нет средства обмануть Абдула. Гадал, гадал, и вдруг мелькнула Ему идея сатаны: Пришельцем адской стороны Иль просто дьяволом с когтями, В козлиной шкуре и с рогами Абдула ночью попугать И деньги дьяволом отнять. «Прекрасно, чудно, несравненно! — Кричал стократно, восхищенный Своею выдумкой, иман.— Как дважды два мой верен план!» Сказал — и разом всё готово. Козла здорового, большого В хлеву поспешно ободрал, На палках шерсть его распял; Сперва рукой, потом другою, Потом совсем и с головою В него с усилием он влез — И стал прямой козел и бес. «Как, как! Иман в козлиной шкуре? Не может быть того в натуре,— Кричат пятнадцать голосов,— Не может быть людей-козлов!» Друзья мои! Пустое дело: Могу уверить очень смело И вас, и прочих молодых, Людей неопытных таких, Что в сто иль тысячу раз боле Искусств таинственное поле Открыто глупым дикарям, Чем нашим важным хвастунам, Всезнайкам гордым и надменным, Полуневеждам просвещенным. Поверьте: множество вещей (Прочтите «Тысячу ночей»), Которых мы не понимаем И нагло вздором называем, Враньем, несбыточной мечтой, В степях Аравии святой, За Индостанскими горами, За неоткрытыми морями Не выдумки и не мечты, А так известны, так просты, Как наше древнее преданье Об очень чудном наказанье Царицей Ольгою древлян, Как всякий рыцарский роман, Как предречение кометы, Как Фонтенели и Боннеты… В козла запрятался иман, Как русский прячется в кафтан. В козлины лапы всунул ноги, На голове — явились роги, С когтями, бородой, хвостом — И, словом, сделался козлом. Коль говорить вам правду надо, Я не видал сего наряда, Но будь на месте я — не я, Когда хоть каплю от себя В моем рассказе я прибавил: Мне это сведенье доставил Один приехавший арап, По имени Врилги-хап-хап. Он человек весьма приятный, И что важнее: вероятный — Не лжет ни слова — и он сам Свидетель этим был делам. Спустилась ночи колесница; Небес лазоревых царица, Блеснула бледная луна; Умолкло всё, и тишина Простерлась в дремлющем селенье Свершив обряды омовенья, Облобызавши Алкоран, Семейства мирных мусульман Предались сладкому покою. Один, с преступною душою, В одежде беса и козла, Забыв, что бодрствует Алла И видят всё пророка очи,— Один лишь ты во мраке ночи, Иман-чудовище, не спишь, Как тень нечистая скользишь, Как дух, по улице безмолвной, Корысти гнусной, злобы полный — Ты не иман, а Вельзевул. И вдруг встревоженный Абдул — К нему стучится кто-то, слышит, И за дверьми ужасно дышит, И дико воет, и скрипит, И хриплым гласом говорит: «Абдул, Абдул! Вставай скорее, Покинь твой страх, будь веселее: Твой гость пришел, твой друг и брат. Отдай назад, отдай мой клад; Узнай во мне — Адрамелеха!» — И снова грозный голос смеха, И визг, и скрежет раздались; Крючки на двери потряслись, Трещит она, валится с гулом, И пред трепещущим Абдулом Козел рыкающий предстал… «Отдай мой клад! — он закричал.— Отдай! — взгремел громоподобно.— Мне было дать его угодно — И отниму его я вновь. Где, гнусный червь, твоя любовь И благодарность за услугу Мне, избавителю и другу? ………………………………………… Кому, о дерзостный! Кому Дерзал ты жаркие моленья В пылу восторга и забвенья За тайный дар мой приносить? ………………………………………………… Куда, Адамов сын презренный, Моей рукой обогащенный, Златые груды ты сорил? Меня ли тратой их почтил? Познал ли ты мирское счастье: Забавы, роскошь, сладострастье, Веселье буйное пиров И плен заманчивых грехов? Ты не искал моей защиты; Пророк угрюмый и сердитый Тебе приятнее меня — Тебе не нужен боле я! Итак, свершись предназначенье — Впади, как прежде, в униженье! Отдай мой дар, отдай мой клад — И будь готов за мною в ад!» — «О сильный дух, о дух жестокой! — Вскричал Абдул в тоске глубокой.— Постой, постой! Возьми твой клад, Но страшен мне, ужасен ад…» ……………………………………………… ……………………………………………… Иман, схватив скорей мешок, Лихим козлом из дому — скок; Ему как пух златое бремя, Как Архимед в старинно время, «Нашел!» — он радостно кричит И без души домой бежит. Примчался, кинул деньги в сено И стал из дьявольского плена Свой грешный труп освобождать, И так и сяк — тянуть и рвать Бесов лукавых облаченье,— Нет… ни искусство, ни уменье, Ничто нимало не берет — Козлина шерсть с него нейдет; Вертится, бесится, кружится, Потеет, душится, бранится, Пытает снять с себя козла — Нет силы… кожа приросла. Что делать? Бедный ты невежда! Исчезла вся твоя надежда: Сырое липнет на сухом — А ты не слыхивал о том! Когда б ты знал хотя немного, Что запрещается престрого От европейских докторов (От самых сведущих голов) Не только в шкуры кровяные И не совсем еще сухие Влезать, как ты изволил влезть, Но даже стать на них иль сесть — Чему есть многие причины (Которых, впрочем, без латыни Тебе не можно рассказать), То, верно б, шкуру надевать Тебе не вздумалось сырую; Теперь же плачь и вопи: векую! Реви, завистливый иман, Кляни себя и свой обман, Терзайся, лей рекою слезы, Твое лукавство и угрозы Увлечь ограбленного в ад Теперь тебя лишь тяготят; И шерсть козлиная с тобою Пребудет ввек, как с сатаною, Который с радостию злой Теперь летает над тобой. «Иман, иман! — тебе на ухо Шипит ужасный голос духа, Как шорох листьев иль змеи.— Приятны ль цехины мои?» Напрасно, мучимый тоскою, Окован мощною рукою, Бежишь в обитель спящих жен; Они невинны: легкий сон Смыкает сладостно их очи, Для них отрадны тени ночи, В душе их царствует покой. Напрасно с просьбой и мольбой Ты ожидаешь состраданья; Твой гнусный вид, твои рыданья, Твои слова: «Я ваш супруг!» — Как громом их сразили вдруг. Испуга пагубного жертвы, Они упали полумертвы При этих горестных словах. «Не муж явился к нам в рогах С брадой и шерстию козлиной, Но дух подземный, нечестивый, Приняв козла живого вид, Его устами говорит». И крик детей, и жен смятенье, И в доме страшное волненье, И визг, и вой: «Алла, Алла!», И быстролетная молва, И речи, сказки об имане И о смешном его кафтане В селенье быстро разнеслись. «Где, где он? — вопли раздались.— Кажите нам сего урода!» И сонмы буйные народа К нему нахлынули на двор. «Вот дух нечистый, вот мой вор! — Кричал с горящими глазами И угрожая кулаками И вне себя Абдул-Мелек.— Отдай, презренный человек, Сейчас мешок мой с золотыми Или я в ад тебя за ними, Исчадье адово, пошлю; Отдай мне собственность мою!» «Абдул, Абдул! — сказал несчастный.— Теперь я вижу, что напрасно Не чтил Аллу я моего: Правдиво мщение его! Возьми твой клад — мне бес лукавый Вдохнул поступок мой неправый». «Теперь он боле не иман; Его на петлю, на аркан! — Кричал народ ожесточенный.— Пускай во все концы вселенной Пройдет правдивая молва, Что так за гнусные дела У нас карают всех злодеев». …………………………………………… «Ура! — раздался общий крик.— Пророк божественный велик! Пред ним не скрыты преступленья, И грозен час его отмщенья! Покинь, Абдул, покинь твой страх, Иман и клад в твоих руках». «Так награждаются обманы И козлоногие иманы!» — Абдул безжалостно твердил И по селу его водил С веревкой длинною на шее. «Сюда скорей, сюда скорее!» — Кричали зрители вокруг; И хилый дедушка, и внук, И стар, и молод собирались, Козлу смешному удивлялись И тайно думали: «Алла! Не дай нам образа козла!» _____ Уже то время миновало; Имана бедного не стало, Покрыла гроб его ковыль; Но неизгладимая быль Живет в преданьях и рассказах, И об имановых проказах Там и доселе говорят И детям маленьким твердят: «Дитя мое! Не делай злого И не желай себе чужого, Когда не хочешь быть козлом: За зло везде заплатят злом». И в час полночи молчаливой Ребенок робкий и пугливый Со страхом по полю бежит, Где хладный прах его лежит. И мусульманин правоверный Еще доселе суеверно Готов пришельцу чуждых стран Сказать, что мертвый их иман Нередко, встав из гроба, бродит И криком жалостным наводит Боязнь и трепет в тех местах, Что — страшно думать о козлах. 1825 или 1826

103. День в Москве

Я дома… Боже мой, насилу вижу свет! Мой милый, посмотри, в уме я или нет? Не видишь ли во мне внезапной перемены? Похож ли на себя? С какой ужасной сцены Сейчас я ускользнул!.. Где был я, о творец! Я мукой заслужил страдальческий венец! Нет, Сидор Карпович, покорнейшим слугою Прошу меня считать, но… в дом к вам ни ногою — Хотя б вы умерли — не буду никогда. «Что сделалось с тобой?» — «Беда, беда, беда!» — «Положим, что беда, но объяснись, как должно». — «Нет сил пересказать, наказан я безбожно. Послушай и суди: сегодня поутру Сам черт меня занес к mademoiselle [75] Тру-тру, Известной жрице мод, торгующей духами, Ликером, шляпками и многими вещами, О коих я судить нимало не привык По правилу: держи на привязи язык; Взял дюжину платков, материй для жилетов И, осмотрев мильон шнуровок и корсетов, Заказанных у ней почетным щегольством, Хотел благодарить за ласки кошельком,— Как вдруг — преддверие блистательного храма Звенит и хлопает… Вуаль отброся, дама С девицей в локонах вступает в магазейн, И милости прошу: баронша Крепсенштейн! Взошла — и началась ужасная тревога: „Bon jour, ma ch`ere! [76] Ба, ба, скажите, ради бога, Ужели это вы, почтенный наш Сократ?“ Они, как сговорясь, вдруг обо мне пищат: „Ах, боже мой! Вот смех, вот чудеса, вот странно! Серьезный господин, который беспрестанно Поносит женский пол, и моды, и весь свет, Заехал к mademoiselle купить себе лорнет, Колечко, медальон иль что-нибудь такое. И что же? На софе посиживают двое, Как будто о делах приличный разговор Ведут наедине!“ Такой нелепый вздор, Бесстыдство матери и дочери в огласку Невольно бросило меня сначала в краску, И я уже хотел почтенной Крепсенштейн Сказать и пояснить, что если магазейн Француженки Тру-тру слывет Пале-Роялем, То ей, окутанной огромнейшим вуалем, Едва ль не совестно с девицей приезжать В такой свободный дом товары покупать. Но быстро все мои тяжелые заботы Пресекли новые парижские капоты. „Ах, прелесть! Что за цвет! Прекраснейший фасон! А эти складочки, а этот капишон!.. Ах, маменька! Скорей, немедленно обновы“. — „Изволь, мой друг, изволь!“ — ответ, всегда готовый, Был дочке радостной. Баронша — в кошелек, А кошелек, как пух, и тонок и легок. „Смотрите, да он пуст! — баронша закричала.— Ах, мой создатель! Как забывчива <я> стала, Без денег выезжать! А всё заторопясь… Mais `a propos [77] ,— ко мне с улыбкой обратясь, Сказала дружески, — я видела при входе, Что есть у вас большой бумажный курс в расходе. Прошу, отдайте ей за эти пустяки, А завтра мы сочтем и прежние долги“. Что делать мне? Полез к бумажным кредиторам И в знак почтения к уродливым узорам Парижских епанчей три сотни заплатил. Зато мне и хвала! Сказали: „Как он мил!“ „Конечно, очень мил“, — подумал я с досадой, И проклял магазейн со всей его помадой, Чепцами, блондами, а более всего С гостями вечными, бароншами его, Потом с покупкою и книжкою карманной, Довольно гибкою от встречи нежеланной, Я ехал отдохнуть в досужный час домой. Но вот Кремлевский сад пестреет предо мной. Нельзя не погулять. „Фома, держи левее, К воротам. Стой!“ — и слез. Иду большой аллеей, Любуясь зеленью и пышностью цветов, Сажусь под арками. Тут запах пирожков, Паштетов, соусов — приманка сибарита — Невольно моего коснулся аппетита… „Толпы зевак еще и гастрономов нет,— Подумал я, — велю подать себе котлет И выпью рюмки две хорошего донского“,— Подумал — и взошел; велел — и всё готово. Но только сесть хотел — дверь настежь, и Ослов С отборной партией бульварных молодцов, Как водится всегда, охотников до рома, Котлет, чужой жены и до чужого дома, Ввалил прямехонько в ту комнату, где я Готовил скромное занятье для себя. „Любезнейший мой друг, старинный мой приятель! — Вскричал, обняв меня, сей новый истязатель.— Здоров ли, жив ли ты? Скажи, какой судьбой Привел меня господь увидеться с тобой? Позволь, тебя всего сто раз я поцелую! Вот друг мой, господа! Мой друг, рекомендую; Прошу его любить: он всё равно что я, А вам представлю их, всё добрые друзья: Вот князь Свистов, а вот поэт Ахтикропалов, Сверчков, Бостонников, Облизов и Пропалов. Ей-ей, сердечно рад! Знакомьтесь поскорей; Мы время проведем как можно веселей!“ И с этим словом все нахалы, пустомели, Вертясь и кланяясь, вокруг меня обсели. Котлеты между тем свернулися в желе И лакомили мух покойно на столе. Жестокая беда! Но вот еще мученье! Является паштет, огромное строенье, Торжественный венец искусства поваров, Со свитой водок, вин и влаги всех родов. Почтеннейший Ослов, на откуп взяв желудки, Как истинный делец, успел уже за сутки Вперед распорядить явленье пирога — И снова я в руках могущего врага! Облизов, приступя к решительному бою, Сразил чудовище искусною рукою, Огромный зев его на части резделил, И всякий с лезвием ко трупу приступил. Припомни, как терзал Демьян соседа Фоку, Как потчевал его без отдыху и сроку И градом пот с него, несчастного, бежал; Так точно и меня знакомец угощал Без срока, отдыха и даже без оглядки! „Да кушай, милый мой, вот ножка куропатки, Цыплята, голуби и фарш — и всё тут есть. Отведай же, мой друг, прошу тебя я в честь“. Хочу сказать, что сыт, — не даст ответить слова; Лишь только я начну — и рюмка мне готова. „Пей, пей, любезнейший! Поменьше говори. Что за бордо, сотерн, шампанское! Смотри! Да, кстати, добрый наш поэт Ахтикропалов, Ты так запрятался меж рюмок и бокалов, Что мудрено тебя найти и с фонарем. Отсвистнись-ка, мой друг, каким-нибудь стишком!“ — „Готов!“ — сказал поэт с довольною улыбкой; Перст ко лбу — и в ушах раздался голос хрипкой: „Я с удовольствием сижу В кругу друзей почтенных И с чистой радостью гляжу На строй бутылок пенных, Которых слезы, как хрусталь Лазурный, белый и румяный, Кропят граненые стаканы — И, не откладывая в даль, Запью последнюю печаль“. Скончал. Бутылка хлоп — в фиале зашипело, И „браво“, как ядро из пушки, загремело… „Списать стихи, списать! Вот истинный поэт! Как скоро и легко! Отличнейший куплет!“ И вдруг карандаши и книжки записные Посыпались на стол в хвалу и честь витии. А я… как думаешь? Скорее шляпу, трость Да в общей кутерьме, как запоздалый гость, Забывши заплатить за грешные котлеты, Которые опять быть могут подогреты, Бежать, да как бежать! Без памяти, без сил, Нашел свой экипаж, как бешеный вскочил. „Пошел, Фома, пошел! Скорее, ради бога!“ Пусть там о беглеце идет у них тревога… Уже две улицы остались позади; Я дух переводил свободнее в груди, И только изредка, исполненный боязни, Погони ожидал, <как будто смертной казни>. Но все несчастия, нарочно сговорясь, Пред домом Трефиной меня толкнули в грязь Без всякой милости, с Фомой, кабриолетом, Журналом дамских мод и наконец пакетом Материй и платков mademoiselle Тру-тру. Как Вакхов гражданин, проснувшись поутру, Невесело встает с услужливой постели, Вставал из грязи я без плана и без цели. Вдруг тонкий голосок воздушною струей Раздался над моей печальной головой: „Вы ль это? Боже мой! Какое приключенье! Не сделалось ли вам удара от паденья? Вот люди, соль и спирт — они вас укрепят. Прошу взойти наверх“. Я бросил томный взгляд В воздушную страну, из коей, мне казалось, Истек приятный звук. И что же оказалось? Особа Трефиной, дородна и тучна, Как на море подчас девятая волна, Стояла, на балкон небрежно опираясь. Что было делать мне? Неловко извиняясь В нечаянном грехе, Фому и фаэтон Отправил я домой, а сам без оборон От выдумок судьбы жестокой и нахальной Повлекся к лестнице парадной машинально. Чем встретили меня — нетрудно угадать. Ни сил я не имел, ни время отвечать. Напала на меня вся дамская эскадра, Вопросы сыпались, как с Эрзерума ядра. Бог знает, до чего б их штурм меня довел, Но тем окончилось, что подали на стол. Хвала на этот раз уставам просвещенья! У Трефиной я был избавлен принужденья: Сказал, что не хочу, — и дело решено. Сиди, кури табак — хозяйке всё равно. Стол начат хорошо: особы две крестились, Потом, как водится, сперва разговорились О важном, — например, <что будет государь На этих днях в Москву,> что будто секретарь Такого-то суда за рубль лишился места, И замуж за судью идет его невеста. Потом, на полутон понизя разговор, Коснулись ближнего. Какой-нибудь узор Подола Мотовой в прошедшее собранье Успел приобрести всеобщее вниманье. Иного с головы размерили до ног, И всякий говорил, что думал и что мог. Приезжий между тем господчик из Калуги Девице Трефиной оказывал услуги: Брался ей косточку разрезать с мозжечком И многое шептал, как кажется, о том. Но, как бы ни было, стол кончился исправно. Я время проводил ни скучно, ни забавно. Десерт и кофе шли своею чередой, И я доволен был обедом и собой. Но вот что повторю: осмей мое сознанье, А вера в дьяволов имеет основанье. Сызмала верить им от нянек я привык И после опытом ту истину постиг. Есть дьяволы — никто меня не переспорит,— Не мы, а семя их кутит, мутит и вздорит. Они, проклятые, без тела и без лиц, Влезают и в мужчин, и в женщин, и девиц; Сидят в них, к пакостям, страстям, порокам клонят И, раз на шею сев, в открытый гроб загонят. Старинный Ариман и новый падший дух Едва ли не живут и давят нас, как мух! Мне думать хочется, что это не пустое! А впрочем, вот тому свидетельство живое: Девица Фольгина по просьбе двух шмелей, Которые, на шаг не отходя от ней, Точили на заказ безбожно каламбуры, Разыгрывала им отрывок увертюры Из оперы „Калиф“, потом, переходя От арии к рондо, нежнее соловья, Томнее горлицы прелестным голосочком Пропела песню: „Раз весною под кусточком“. И прочая… Игра и пение вокруг Сирены Фольгиной собрали знатный круг: Дивились, хлопали, хвалили, рассуждали И чудом из певиц торжественно назвали. Один из сказанных услужливых господ Приходит вне себя: как обер-франт и мот, Скользя, подходит к ней с улыбкой чичисбея. „Позвольте, — говорит, — божественная фея, Устами смертного коснуться ваших рук! Меня очаровал непостижимый звук, Произведенный их летучими перстами“. С сим словом подлетел и страстными губами Хотел восторг любви руке ее принесть. Она, заторопясь наезднику присесть, Нечаянно ногой за кресла зацепила И франта на парке с собою уронила. „Ах, ах!“ — как водится, но дело уж не в том: Закрыв лицо и грудь, горящие стыдом, Как серна, бросилась в другую половину, А ловкий петиметр, прелестную картину Увидя и другим немножко показав, Поднялся охая, как будто он и прав. Что было следствием — никто меня не спросит: Кто нюхает табак, кто лимонаду просит, Кто сожалеет вслух и очень рад тайком, Кто обтирается батистовым платком И далее. Меж тем отец и мать певицы, Разгладя нехотя наморщенные лицы, Карету — и с двора. Я тоже замышлял, Но Сидор Карпович тревогу прокричал: „Куда, куда и вы?.. Гей, люди, повеленье: Вот шляпа вам и трость — убрать на сохраненье! Ни шагу из дому, ни капли воли нет. Вы партию жене составите в пикет, Бостончик или вист. Два столика готовы — Прошу не отказать, не будьте так суровы!“ Засел я нехотя, смертельно не любя Для прихоти других женировать себя. Проходит час и два — нам дела нет нимало: Сражаемся и всё!.. Мне даже дурно стало! Виконт Де ла Клю-Клю, парижский патриот, Оставя в Франции жену и эшафот, Чтоб быть учителем у русских самоедов, По счастью, был тогда из близких мне соседов. „Vicomte, prenez ma place“, [78] — сказал я обратясь. „Bon, bon!“ [79] — он отвечал. И я, перекрестясь, Но только верно уж неявно и наружно, Пошел из-за стола рассеять миг досужный. Послушай, что теперь случилося со мной, И верь, что все дела текут не сатаной! В исходе одного большого коридора Вдруг слышится мне смех и шепот разговора. „Подслушать тайну — есть позорная черта,— Вдали остановясь, подумал я тогда.— Быть может, через то я много потеряю… Но ч<ерт> меня возьми!.. Я точно различаю Девичьи голоса. Подслушаю секрет…“ Подкрался и взошел в ближайший кабинет. Вот тайный разговор от слова и до слова:

Мадмуазель (фр.). — Ред.

Здравствуйте, дорогая! (фр.) — Ред.

А кстати (фр.). — Ред.

Виконт, займите мое место (фр.). — Ред.

Хорошо, хорошо! (фр.). — Ред.

Девица 1-я Да знаешь ли ты, чем Анета не здорова? <Девица> 2-я Неужели улан?.. 1-я Уж знает вся Москва!.. Прошу покорнейше!.. Но только он едва Останется в глупцах. 2-я О, это вероятно!.. А впрочем, милая, какой мужчина статный!

1-31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45-86

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения и поэмы

Полежаев Александр Иванович

Шрифт: