Стихотворения и поэмы
Шрифт:
ГЛАВА 5
Когда по высшему веленью Уничтожались иногда С лица земного города, То мудрено ль землетрясенью — Хочу я физиков спросить — Аул кумыков навестить, Разрушить две иль три мечети, В которых набожно с муллой Молились девы, старцы, дети Перед невидимым Аллой — И вдруг с глухим подземным гулом, Под грудой камней и столпов, Прешли в обители отцов? Вот быль с Андреевским аулом: Шесть суток гром по временам Из тьмы кромешной по горам Носился тихо и протяжно, Потом решительно и важно Во всех местах загрохотал, Дома и сакли разметал, Испортил в крепости строенья, Казармы, стены, укрепленья — И… очень скромно замолчал! Сего печального явленья Мы не застали, но следам Еще живого разрушенья Дивились с горестию там. Всё было дико и уныло, Всё душу странника в тоску И грусть немую приводило. Громады камней и песку, Колонн разбитых пирамиды, Степные пасмурные виды, Туман волнистый над горой, Кустарник голый и порой Как будто мертвое молчанье… Два дня томилось ожиданье: Когда ж идти на явный бой, Алкая смерти благородной? Раздался снова шум походный — И полк дружиной боевой Идет дорогою степной. Всё те же холмы, горы, реки, Всё те же ветры и жары, Сырые, вредные пары И кукурузные чуреки; [94] Всё те же змеи по полям, Вода с землею пополам, Кизиль неспелый, розан дикой; Черешня с луком и клубникой, Чеснок, коренья всех родов И сыр из козьих творогов… Идут… Седая пыль столпами Летит вослед за казаками; Мирные всадники толпой Покойно едут стороной; Мешаясь с ними, офицеры Заводят речи — на словах И пантомимой — о конях, Кинжалах, шашках; канонеры За путевым экипажом Идут с зажженным фитилем; Джигиты бешеные скачут; Трещат колеса по кремням; Арбы немазаные плачут; Везде и крик, и шум, и гам. Там с крутизны несется фура, Там, между узких дефилей, Впрягают новых лошадей. Но вот аул Темир<-Хан-Шура> Мелькнул за речкою вдали; Вот ближе, ближе… Перед нами… Прошли… Привал!.. И за стенами На отдых воины легли. Вода кипит, огонь пылает; Быки в котлах, готов обед; Здоровы все, усталых нет! Вдруг шум внезапный прерывает Воинский добрый аппетит. Глядим… Какой чудесный вид! Из-за горы необозримой Необозримою толпой, Покорной, тихою стопой Идет народ непокоримый. Потупя взоры в тишине, Как очарованы во сне Питомцы яростные брани; Обезоружены их длани; Ни пистолет, ни ятаган Не красят пышного наряда; Вся их надежда, вся ограда Перед начальником отряда — Их предводитель Сулейман. Печален, бледен, сын шамхала, Склоня колена и главу, Почтил безмолвно генерала. Ковер раскинут на траву, И, может быть, в виду народа, За кратким отдыхом похода, Судьба пришельцев решена! Паше бумага подана… Он пишет… кончил. С уваженьем Вторично голову склоня, Садится с ловким небреженьем На подведенного коня. Народ, князья, все равным кругом Его обстали… На коней Взлетают все… Быстрей, быстрей Обратно скачут друг за другом. И, то являясь на горе, То исчезая за горою, Как свет на утренней заре В борьбе с туманной пеленою Иль при волшебном фонаре Рои китайских легких теней, Они сокрылись… Для чего? Откуда, как и отчего? Не предложу моих суждений, Не объясню вам ничего, Затем что знаю очень мало; Что знаю мало, не скажу, А лучше место покажу, Где всякой тайны покрывало Всегда прозрачно и светло, Как изумруд или стекло. Вот это место дорогое: Оно на кухне у котлов. Там всё премудрое земное; Там ежедневно от голов Веселых, добрых, беззаботных И завсегда словоохотных Легко вы можете узнать Такие вещи в белом свете, О коих даже в кабинете Не часто смеют рассуждать. Там всё подробно вам докажут, А в заключение того С божбой анафемскою скажут, Что этот слух от самого Кузьмы Савельича Скотова. «Коль скоро так, тогда ни слова,— Все закричат, разиня рот,— Кузьма Савельич не соврет!» А кто он? — спросите вы кстати; Да генеральский человек… Ужели то вам невдомек? Таков обычай русской рати. Прошу пожаловать за мной К котлам… поближе… так… садитесь. Вот ложка вам, перекреститесь… Бульон здоровый и мясной… Чу!.. О тавлинцах разговоры. 94
Чуреки. Горцы вообще не имеют хлеба, а заменяют его чуреками лепешками, печенными в золе, из просы, пшена или кукурузы.
ГЛАВА 6
Вот наконец мы и пришли Под знаменитый Эрпели! В пяти частях моих записок Представя вкратце весь поход, Я должен здесь, как Вальтер Скотт Или Байрон, представить список С живых разительных картин Вам, мой любезный господин, Иль вам, почтеннейшая дама (Которым вместо порошков Смекнула ласковая мама Поднесть тетрадь моих стихов. Рецепт действительный, не спорю). Но, к моему большому горю, Я должен правду вам сказать, Что не умею рисовать. Учился прежде у Визара Чертить контуры рук и ног, Но смелой живописи дара Понять, как Й<оге>ля урок, Подобно У<тки>ну, не мог. Простите ж мне мое незнанье — Ему взамену есть старанье; Мой безыскусный карандаш Так точно верен без поверки, Как на устах у лицемерки Всегда готовый «Отче наш». Картина первая: на ровном Пространстве илистой земли Стоит в величии огромном Аул тавлинцев — Эрпели. Обломки скал и гор кремнистых — Его фундамент вековой! Аллеи тополей тенистых — Краса громады строевой! Везде блуждающие взоры Встречают сакли и заборы, Плетни и валы; каждый дом — Бойница с насыпью и рвом. Над разорвавшейся рекою, Бегущей с горной высоты, Искусства чудного рукою Везде устроены мосты; Водовороты, переходы, Каскады, мельница, отводы — Всё дышит резкой наготой Природы дикой и простой! В ауле шум и конский топот, Молчанье жен и детский хохот; На кровлях, в окнах, у ворот Кипящий ветреный народ, Богато убранный, одетый, Как кизильбаши персиян; Там — оттоманский ятаган, Там — ружья, сабли, пистолеты Блестят, сверкают серебром В своем параде боевом; Здесь — коней странные приборы: Луки, уздечки, стремена; Бород раскрашенных узоры, Куски материй, полотна, Едва скрывающие плечи Седых, запачканных старух, И лай собак на русский дух, И крик, и визг, и сцены встречи, И говор волн, и ветра гул — Вот скопированный аул!.. Идем — и вид другой картины: Среди возвышенной равнины, Загроможденной с двух сторон Пирамидальными горами, Объявших гордыми главами С начала мира небосклон, Разбиты белые палатки… Быть может, прежние догадки Теперь решились: это он — Второй наш добрый батальон! Так, он — свободный, незапертый, Как утверждали мы сперва, Но вот еще здесь лагерь!.. Два!.. И три!.. Наш будет уж четвертый… Идет всё далее отряд… Вот эполеты забелели. ………………………………………… Бутырцы красные блестят… Московцы странно говорят… ………………………………………… «Какой же, братцы, это полк?» — «Куринский!» — некто отвечает… ………………………………………… И начался тихонько толк! Меж тем особу генерала Два сына старого шамхала, Со свитой пышною князей И благородных узденей, С благоговеньем окружали И на челе его читали И мир и грозный приговор — Великой правды договор. Поборник древней русской славы, Как полководец величавый, Он привлекал к себе сердца; В нем зрели с чувством удивленья Два неразрывные стремленья: И властелина, и отца. Что мыслил он? Что отражалось Во глубине его души?.. Не смеем знать… нам оставалось Молить всевышнего в тиши; О чем молить — другая тайна: Ее постигнуть может тот, Кто духом истый патриот; Для злых она необычайна. О Эрпели, о Эрпели! И ты уроком для земли! И ты, быть может, для поэта В другие дни, в другие лета Послужишь пищею живой! Ты воскресишь воспоминанье О бурях сердца, о страданье Души, волнуемой тоской, Под игом страсти роковой! Быть может, ежели холера Меня в червя не обратит, Походный грифель мушкатера В карманной книжке сохранит Твои леса, ручьи и горы, И друга искреннего взоры Прельстятся с правнуком моим Изображением твоим. Я расскажу им в час досужный Об эрпелийской красоте И эпизод довольно нужный Не пропущу о баранте, Кафир-Кумыке, Казанищах, Где был второй наш батальон, И о любезнейших дружищах, Которым всё поведал он Под сенью мирных балаганов: Плененье горских пастухов Со многим множеством баранов И полновесных курдюков… Тьмы разных случаев, тревоги И приключения в дороге… Все эти песни хороши, Но вот что в голову мне входит: Подчас за разум ум заходит, А я теперь хоть не пиши, Заняться вздумал я мечтою Нелепой, странной и пустою — О счастье будущих времен, А настоящие оставил, Тогда как первый батальон Еще палаток не поставил. Итак, моя галиматья, Adieu [95] до будущего дня! 95
Прощай (фр). — Ред.
ГЛАВА 7
Не зная исстари властей, Повиновенья и князей — Вина мятежных покушений, Бунтов и общего вреда,— В кругу шамхаловых владений Гнездилась дикая орда. На дне вертепов неприступных, Таясь, как новый сатана, Таить не думала она Надежд и замыслов преступных: Взирая гордо на позор Бунтовщиков окружных гор, Смиренных вдруг единым словом, И, ненавидя мир и дань, В ожесточении суровом Она готовилась на брань. Ни жребий явный истребленья, Ни меры кроткия главы Победных войск и ополченья В виду защитной их горы, Ни увещания тавлинцев …………………………………… Не укротили роковой Отважный бунт койсубулинцев. С вершин утесов на отряд Они смеются беззаботно, Готовят пули и охотно Кинжалы длинные острят. Ни путь широкий, ни тропины На их высокие стремнины Стопы пришельцев не ведут. Пред любопытными очами Стоит с гранитными стенами Природной крепости редут, Недосягаемый, огромный. И за оградой вековой, В хаосе пропасти бездонной, Как тартар буйный и живой, Кипят свободные аулы… Кто видел легкие черты С картины адской суеты В заводах Брянска или Тулы, Где неумолчной чередой Гудят и стонут над водой Железо, медь, чугун и камень, Где угли, искры, жар и пламень Блестят, сверкают и шумят, Где гвозди, молоты, машины И рук искусственных пружины В насильном действии звучат И поражают удивленьем И свежий слух, и свежий взор,— Того незначащим сравненьем Знакомлю с видом этих гор. Дыша слепым ожесточеньем, Там всё кипит вооруженьем: Как муравьиные рои, Мелькают всадники и кони, Куют джелоны, сбруи, брони, Чеканят ружья, лезвии; Везде разъезды, шум и топот; В глухой дали отзывный грохот, Огни, пальба, воинский крик И в кольцах грудь — на русский штык. Они не знают нашей встречи, Им незнаком открытый бой; Питомцы наглых битв и сечи, Они не зрели над собой Свистящих ядер и картечи. Но рати северной приход Даст брани новый оборот! ………………………………………… ………………………………………… ………………………… В восьми верстах От гордой вражьей цитадели, Среди равнины на холмах Шатры отряда забелели. Здесь видим дружные полки С брегов Москвы благословенной, А там — граненые штыки Пехоты русской отдаленной, Из заграничных городов, Всегда готовые на зов Царя, начальников и чести; Там, гибель верная врагов, Алкая крови, бед и мести, Стоит ватага казаков; А там за лагерем походным Ибрагим-бек и Ахмет-хан, Князья от крови мусульман, Пылая рвеньем благородным, Из разных стран под Эрпели Свои дружины привели. У них кумыки и тавлинцы С свинцом и сталью на конях, И с ятаганами в боях Пехота горцев — мехтулинцы. У вод холодного ручья Аул летучий их мятется, И знамя розовое вьется Над белой ставкою вождя. Все ждут решительной осады, Все ждут и смерти и награды!.. И вот на утренней заре Отрядом легким батальоны С весельем двинулись к горе! Пути не видно… Нет препоны! Война и слава не без слуг: С подошвы горной сотни рук Взрывают новую дорогу! Идут и роют… Впереди Зияют пушки роковые, Внутри рядов и позади Кинжалы, ружья боевые И беспардонные штыки! Вот пуля свищет, вот другая!.. Идут!.. Вот залп из-за кремней Раздался, сверху пролетая!.. Идут, работают смелей!.. Уж высоко! Туман нагорный Густеет, скрыл средину гор; Темнеет день, слабеет взор,— Идут отважно и упорно. Внезапный холод, ветер, дождь Приводят в трепет нестерпимый,— Идут стеной неотразимой! Среди их друг и бодрый вождь! Вот солнце яркими лучами Блеснуло вновь. Туман исчез… Они вверху, и пред глазами, С огромной массою небес, Как в неразрывной, длинной цепи, Слились, казалось, горы, степи, Холмы, долины. Целый мир Представил чувствам дивный пир… Безмолвно воины взирают На точку светлую земли; Едва заметные, мелькают Под ними стан и Эрпели. Вдали, под крепостию Бурной, Синеет моря блеск лазурный, Ландшафт несвязный дальних стран, И вкруг — воздушный океан!.. Поражены недоуменьем, Они бросают мутный взор Во глубину ужасных гор, Глядят… И с радостным движеньем От поразительных картин Отряд отхлынул от стремнин! Там — света нового пространство, Мифологическое царство Подземных теней и духов; Там елисейские долины, О коих исстари веков Не знают русские дружины, Цветут средь рощей и дубров; Там по гранитам зеленели Кедровник, пихта, ольха, ели; Там, роя камни и песок, Сулак, как мелкий ручеек, Бежал извилистой струею; А там огромной полосою Вдали тянулись над водой Скалы безбрежные грядой; И тридцать шесть аулов бранных, Покрытых мрачной тишиной, Как сонмы демонов изгнанных, В тени чернели рассыпной. Глаза, очки, лорнеты, трубы, Носы, фуражки, уши, губы — Всё устремилось с высоты В страну ужасной красоты. Глядели, думали, дивились, Кричали, охали, крестились И, изумленные, сошли С полнеба к жителям земли. Насилу кончил! Слава богу! Устал! Позвольте замолчать… Прорыв на первый раз дорогу, Поэму буду продолжать. Всего мучительней на свете Сурьезный выдержать рассказ, А я — имейте на примете — Перо туплю не на заказ, Без подлой лести и прикрас. Не знаю, строгая цензура Меня осудит или нет; Но всё равно — я не поэт, А лишь его карикатура. ГЛАВА 8
«Ну-ну, рассказчик наш забавный,— Твердят мне десять голосов,— Поведай нам о битве славной Твоих героев и врагов! Как ваше дело, под горою?» — «Готов! Согласен я, пора! Итак, торжественно со мною Кричите, милые: ура!» — «Ба! И сраженье и победа, Как после сытного обеда Десерт и кофе у друзей! Так скоро?» — «Ровно в десять дней Покорность, мир и аманаты — И снова в Грозную поход!» — «Какой решительный расчет, Какие русские солдаты! Но как, и что, и почему?» Вот объяснение всему: Койсубулинская гордыня Гремела дерзко по горам; Когда ж доступна стала нам Их недоступная твердыня Посредством пушек и дорог (Чего всегда избави бог), Когда злодеи ежедневно, Как стаи лютые волков, На нас смотрели очень гневно Из-за утесов и кустов, А мы, бестрепетною стражей, Меж тем работы берегли И, приучаясь к пуле вражьей, Помалу вверх покойно шли, И скоро блоки и машины Готовы были навестить Их безобразные вершины, Чтоб бомбой пропасть осветить,— Тогда военную кичливость У них рассудок усмирил И непробудную сонливость Бессонный ужас заменил. Сначала, бодрые джигиты, Алкая стычек и борьбы, Они для варварской пальбы Из-под разбойничьей защиты Приготовляли по ночам Плетни с землею пополам, Дерев огромные обломки И, давши залп оттуда громкий, Смеялись нагло русакам, Стращали издали ножами С приветом: «яур» и «яман» — И исчезали, как туман, За неизвестными холмами; Но после, видя жалкий бред В своем бессмысленном расчете, Они от явных зол и бед Все были в тягостной заботе. Едва зари вечерней тень Прогонит с гор веселый день И ляжет сумрак над полями — Никем не зримыми толпами В ночном безмолвии они Разводят яркие огни, Сидят уныло над скалами И озирают русский стан, Который, грозный, величавый И озарен луной кровавой, Лежит, как белый великан. С рассветом дня опять в движенье Неугомонная орда: Отрядов сменных суета И новых пушек появленье Своей обычной чередой — Всё угрожает им бедой, Неотразимою осадой! Невольный страх сковал умы Детей отчаянья и тьмы За их надежною оградой… И близок час! Готов удар! Кипит в солдатах бранный жар! Полки волнуются, как море! Последний день… и горе, горе!.. Но вот — внезапно мирный флаг Мелькнул среди ущелий горных; Вот ближе к нам — и гордый враг, С смиреньем данников покорных, Идет рассеять русский гром, Прося с потупленным челом Статей пощады договорных! Статьи готовы, скреплены… Народов диких старшины Решают участь поколений! Восходит светлая заря! В параде ратные дружины: Койсубулинские стремнины Под властью русского царя! Присяга нового владенья — И взорам тысячей предстал Победоносный генерал Без битв и крови ополченья!.. Цветут равнины Эрпели! Покой и мир в аулах бранных! Не видят более они Штыков отряда троегранных! В своих утесах вековых Не слышат пушек вестовых! Громада зыбкая тумана, Молчанье, сон и пустота Объемлют дикие места Надолго памятного стана! И стан под Грозною стоит… Но дума, дума о прошедшем Невольно сердце шевелит; В бреду поэта сумасшедшем Я дни минувшие ловлю И, угрожаемый холерой, Себя мечтательною верой Питать о будущем люблю! Поклонник муз самолюбивый, Я вижу смерть невдалеке, Но всё перо в моей руке Рисует план свой прихотливый: Сойдя к отцам вослед других, Остаться в памяти иных! Быть может, завтра или ныне, Не испыта<вши> вражьих пуль, Меня в мучной уложат куль И предадут земной пустыне!.. В глухой, далекой стороне От милых сердцу я увяну… В угодность злобному тирану, Моей враждующей судьбе! Увидя мой покров рогожный, Никто ни истинно, ни ложно Не пожалеет обо мне. Возьмут, кому угодно будет, Мои чевяки и бешмет (Весь мой багаж и туалет) — И всякий важно позабудет, Кто был их прежний господин! А панихиды, сорочин, Кутьи и прочих поминаний Хоть и не жди!.. Вот мой удел! Его без дальних предсказаний Я очень ясно усмотрел! Что ж будет памятью поэта? Мундир?.. Не может быть!.. Грехи?.. Они оброк другого света… Стихи, друзья мои, стихи!.. Найдут в углу моей палатки Мои несчастные тетрадки, Клочки, четвертки и листы, Души тоскующей плоды И первой юности проказы… Сперва, как должно от заразы, Их осторожно окурят, Прочтут строк десять втихомолку И, по обычаю, на полку К другим писцам переселят… А вы, надежды, упованья Честолюбивого созданья, Назло холере и судьбе,— Вы не погибнете с страдальцем: Увидит чтец иной под пальцем В моих тетрадках А и П, Попросит ласковых хозяев Значенье литер пояснить — И мне ль забвенным, мне ли быть? Ему ответят: «Полежаев…» Прибавят, может быть, что он Был добрым сердцем одарен, Умом довольно своенравным, Страстями, жребием бесславным Укор и жалость заслужил; Во цвете лет — без жизни жил, Без смерти умер в белом свете… Вот память добрых о поэте! 107. Чир-Юрт
Л<юбезный> д<руг>
……………………………
…Среди ежедневных стычек и сражений при разных местах в Чечне, в шуму лагеря, под кровом одинокой палатки, в 12 и 15 градусов мороза, на снегу, воспламенял я воображение свое подвигами прошедшей битвы, достойной примечания в летописях Кавказа, и в 11 дней написал посылаемый к тебе «Чир-Юрт».
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Цель бытия души высокой, Удел и жизнь полубогов, Сияет слава в тьме веков, В пучине древности глубокой! Подобно юной красоте В толпе соперниц безобразных, Подобно солнцу в высоте Перед игрой лучей алмазных, Она блестит, она горит Без украшений и убранства, Среди бесплодного тиранства Своих ничтожных эвменид. Где тот, чью душу не волнует Войны и славы громкий глас? Чье сердце втайне не тоскует, Внимая воина рассказ О наслажденьях жизни бранной, Кровавых сечах и боях, О вражьих пулях и мечах И смерти, всюду им попранной? Кто не стремится, не летит Душой за взором и за словом, Когда усастый инвалид На языке своем суровом, Но верном, как граненый штык, С которым к правде он привык, Передает детям иль внукам Любимый ключ к своим наукам — Большую повесть прежних лет? О, знай, питомец Аполлона, Там, где витийствует Беллона, Ничтожен гений и поэт! Поделиться с друзьями: