Чтение онлайн

– Зачем? Вы что, поссорились? Вы что-то заметили? О чем-то подозревали?

Настя вылила остатки кофе из турки в чашку. И, не обращая внимания на то, что там наполовину гуща, сделала крупный глоток.

– Мы не то чтобы поссорились. – Иван замялся. Потом вдруг принялся тереть ладонями лицо и через подступившие слезы произнес: – Она сказала, что ненавидит меня.

– За что?

– Она как-то очень азартно восприняла свое назначение на главную роль. Изменилась. Стала другой. Говорила нехорошие вещи, – выдавливал из себя по слову Иван.

Его ладони переместились с лица на колени. Теперь досталось домашним штанам. Пальцы захватывали трикотажную ткань, вытягивали ее, скручивали спиралью.

Ему было очень тяжело.

– Когда в тот день она ушла в театр… Я все-гда называл ее Дом культуры именно театром. Ниночке это нравилось. – Он жалко улыбнулся и обхватил пальцами переносицу, сдвинув очки на густой вьющийся чуб. – Я был на пробежке, а она ушла. Не дождалась меня! Так никогда не было. И я не выдержал. Поехал к ней. Но в гримерке ее не было. И я так ее и не дождался. Ушел. Уехал, точнее, домой.

– Почему домой? – вставил Грибов. – А не на работу?

– Я работаю дома.

– Сколько времени вы пробыли в театре?

Настя сделала еще один крупный глоток, поперхнулась гущей и выплюнула все обратно в чашку. Поморщилась. Глянула на ухмыляющегося Грибова.

– Дай салфетку! – Губы у нее были все перепачканы.

Он протянул ей кусок бумажного полотенца, отмотав его со штатива за спиной Ивана. Настя вытерла рот, еще раз сплюнула и протерла черные от гущи зубы.

– Так сколько по времени вы пробыли в театре, Иван? – повторила она вопрос.

– Недолго.

– Где и при каких обстоятельствах вы встретились со Светланой Лопачевой?

– Я шел к гримерке Нины и услышал смех Светланы. Я так-то не знаю, как она смеется. Не особенно знаю, пару раз бывал на спектаклях, где Ниночка и Света играли. Но сценические образы, дикция, смех – все не такое, как в реальной жизни. Но все же узнать можно. Так вот, за выступом стены Света смеялась и с кем-то разговаривала. С мужчиной каким-то.

– Вы не видели, с кем?

– Нет. Я и Свету толком не видел. Только платье ее. Оно было тем же, что и накануне: белое, узкое в талии, широкая юбка с красными маками по подолу. Красивое платье. Очень ей шло.

– Вы прошли мимо них?

– Нет. До места, где они стояли, оставалось метра два. Говорю же, там выступ стены, увидеть их было невозможно. Мужчину, во всяком случае. Дверь Ниночкиной гримерки расположена до этого выступа.

– Вы вошли в гримерку к жене, ее там не было?

– Нет.

– Вы посидели, подождали?

Настя рассвирепела, и не столько из-за бестолкового заявителя, сколько из-за того, что на зубах по-прежнему хрустела кофейная гуща.

– Иван, чего я из вас по слову тащу?! – возмутилась она, потерев пальцем зубы. – Вы накатали жалобу, а сами не сотрудничаете!

– Я сотрудничаю, только пользы от меня как от козла молока. Слышал Свету Лопачеву с каким-то мужиком, лица его не видел. Они стояли неподалеку от гримерки Ниночки. Я вошел в гримерку, посидел, посидел и ушел.

– И? – Настя широко развела руки и, вытянув шею, слегка тряхнула головой. – И на почве чего нам возбуждать уголовное дело?

– Понимаете, когда я был в ее гримерке, я увидел Ниночкину коробочку для хранения линз.

– Она носила линзы?! – Настя даже рот приоткрыла от такой неожиданности. – В деле этого нет. Не упоминалось о ее проблемах со зрением.

– Да, коробочка – специальная такая, довольно дорогая, с встроенной увлажняющей капсулой. – Иван потер ладони друг о друга. – У меня мелькнула шальная мысль забрать линзы с собой. Ниночка их всегда перед выступлением надевала. Думаю, не будет линз – не вый-дет на сцену. Очень мне не хотелось, чтобы она играла за Свету.

– Боялись провала?

– Нет. Боялся мести Лопачевой. Она всегда была… Вздорной, что ли… В общем, я коробочку открыл, а линз там нет. Я понял, что опоздал. Ниночка их уже надела. А потом оказалось… – Его глаза за стеклами очков наполнились слезами. – А потом оказалось, что нет. Она их не надевала. Она и упала потому, что не рассмотрела край сцены без линз.

– С чего вы взяли, что она их не надела? – спросил Валера Грибов.

Настя молчала, с изумлением осматривая новоиспеченного вдовца.

– Я обшарил всю оркестровую яму. Я прополз каждый метр ее пути от гримерки до сцены. Там нигде не было линз. И уборщица в тот день еще не приходила. Она вообще появляется в конце смены. Линз не было. Их у Ниночки украли. И сделала это Лопачева. И наслаждалась, стоя в зале на задних рядах.

– С чего вы взяли, что именно там она была?

– Когда я уходил из театра, то намеренно прошел мимо концертного зала. Заглянул внутрь в среднюю дверь. Там было пусто. Даже света не было. А вот подол платья Лопачевой видел. Он мелькнул у задней двери. И дверь сразу закрылась…

– И что у нас в сухом остатке, Гриб?

Настя потянулась на скрипучей кровати, повернула голову и уставилась на старшего лейтенанта Валеру Грибова. Он спал. Или делал вид, что спит. Ему, кажется, было неловко вместе с ней просыпаться. Она, если что, тоже не очень-то была к этому готова. Так сложилось.

Настя прикусила губу, чтобы не заулыбаться. Сложилось, на ее взгляд, все очень удачно. Небеса вчера, как в кино, разверзлись страшной грозой. Ей сопутствовал ливень такой силы, что пока они бежали от машин до ее подъезда – а это три минуты, не больше, – то промокли до трусов. Рубашка и лифчик на ней, намокнув и прилипнув, сделались почти прозрачными. Соски напряглись. И именно на них Грибов уставился у лифта, до которого вызвался ее проводить.

Лифт подошел, двери раскрылись, Настя шагнула внутрь. И вдруг…

Схватила Валеру за шею и втащила за собой. Они принялись целоваться и лапать друг друга, как ненормальные. Из лифта вывалились в такой же жесткой сцепке и за дверью ее квартиры не разомкнули рук. Грибов выпустил ее, лишь когда все закончилось. И то потому, что Настя ему со смехом по рукам надавала и велела освободить ее из оков.

По очереди сбегали в душ и опять упали в койку. Потом оба захотели есть. Ох, хорошо, у нее замороженная ерунда какая-то съедобная в морозилке застряла. Иначе пришлось бы заказывать доставку на дом. А это время. А его у них словно выкрасть кто-то собрался. Потому что, не успев доесть размороженную пасту с курицей, они снова потянулись друг к другу.

– Офигеть, Гриб, мы с тобой сексуальные маньяки! – расхохоталась она после третьего раза.

Он не поддержал ее веселья, принявшись бубнить какую-то романтическую хрень про чувства и про «навсегда».

– Хорош, а! – прикрикнула на него Настя, сделав строгое лицо. – А то сейчас к маме ночевать поедешь.

Кстати, о маме…

Она звонила за вечер четыре раза! Четыре чертовых раза! Это нормально, нет?!

– Сыночек, у тебя все хорошо?

Насте хотелось крикнуть в трубку, что ее сыночку хорошо, как никогда не было прежде. Он так, во всяком случае, ей шептал десять минут назад.