Чтение онлайн

Затихает, потом опять качает головой. Смотрит мельком и опять отворачивается.

– Ты больной, Георгий, ты просто больной. Мне обязательно похудеть в ближайшее время надо, понимаешь? Иначе так и останусь одна. Мне зять сказал: спасибо, Зоя Павловна, что заботились столько лет о моей жене, что выучили ее. И что девочек вырастили, тоже спасибо. Только теперь я сам о них позабочусь, теперь они – моя семья. Мы сами по себе теперь. А вам пора о себе подумать, для себя пожить. А я же не умею для себя-то! У нас родители в мои восемнадцать разбились, мне пришлось с первого курса института в академ уйти, чтобы все бумажки оформить, тела перевезти, похоронить. Только я пришла в себя – Яночка беременная! В десятом классе, непонятно от кого, еще и двойней! Когда мне надо было для себя жить, скажи мне, пожалуйста! Мне всех троих нужно было на ноги ставить! На работу устраиваться, опекунство оформлять! А сейчас, видишь, не нужна я уже им! Вежливо за дверь попросили! Да я и сама себе тоже не особо нужна! Ни жилья, ни семьи, ни котенка, ни ребенка! Восемьдесят пять кило! Чего ты прицепился ко мне, не пойму! Блондинок, что ли, в поселке мало?!

Я у нее почему-то ассоциируюсь с ее зятем, который ей гадостей наговорил. Думает о нем, а высказывает все мне. Похоже, в ее глазах я грехи всего мужского пола олицетворяю. В конце своей речи Зоя опять кричит, а я молчу. Не хочу спугнуть этот ее порыв. Пусть выговорится до конца. Нарыв прорвется, и ей потом легче будет.

– Ты не думай, он хороший мужик, Федор-то. Серьезный, обстоятельный, непьющий. Не местный, в этой квартире его бабка жила, Степанида, царствие ей небесное. Ему эту квартиру оставила. Он и приехал этим летом в поселок, в наследство вступать. Видный, красивый. Тридцать лет, женат не был, детей нет. В Москве машинистом метро работает. Завидный жених. У нас в поселке такие на вес золота. А Яночка у меня знаешь, какая? Стройненькая, как тростиночка, глаза красивущие. Волосы еще гуще и длиннее, чем у меня. Тебе бы понравилась. На бухгалтера в Москве отучилась, уж я в лепешку расшиблась, чтоб она у меня с вышкой была. Федор и залип на нее. Сразу замуж позвал. Девочек, говорит, на себя запишу. У них же отец прочерк, так и не призналась мне сестра, от кого залетела. Да теперь и неважно уже это, красоткам моим уже по пятнадцать исполнилось. Умненькие девочки, хорошие. Что им в этом поселке делать? В Москву им надо. Федор сказал: продам бабкину однушку, возьмем ипотеку и купим «трешку» где-нибудь поближе к Москве. Мы ж с Яночкой тоже копили понемногу, тоже чтобы поближе к столице перебраться. Сели мы все вместе, посчитали деньги. Что так, что эдак, ерунда получается. Не хватает. Да и желающих на эту клетушку все не было и не было. А тут Яночка мне сказала, что от Федора беременная. Мальчика ждут. Я сама и предложила наш с Яночкой дом продать. На дом-то наш всегда желающие имелись. Его мой дед строил, отец обновлял. Земли много. Быстро мы его продали и за хорошую цену. Сразу они в Москву уехали, взяли ипотеку, купили трешку в Химках. Девочки в школу устроились, к экзаменам готовятся. У них уже своя взрослая жизнь. Малыш весной родится. Куда мне к ним? Стеснять только, под ногами болтаться. Ни к чему это. Вот и сижу в этой квартире, покупателя жду. Тоже хочу уехать, с работы вон уволилась. Я же так ничего и не закончила, ни института, ни колледжа даже. Нянечкой в яслях работала, с года девочек туда таскала. Жить-то надо было на что-то, пока Яночка училась. Вот так и получилось, что я одна здесь.

– Уже не одна, а со мной, – говорю деланно спокойно, а сам внутри весь киплю от несправедливости происходящего. Эту «потрясающую» историю я уже услышал от бабы Дуси, так что нового мне Зоя ничего не рассказала. Наоборот, кое о чем умолчала. Например, о том, что весь такой распрекрасный и положительный Федор сначала за ней приударил. А она, недолго думая, на свидания с ним Яночку начала таскать. Чтобы, значит, этого телка на «правильную» сестру настроить. В итоге Яночка сейчас с пузом и муженьком в химкинской квартире обживается, а ее сестра в убитой чужой конуре все в том же поселке от людей прячется. С маниакальным желанием умереть от голода. Исключительно в лечебных целях.

Отлично все устроились. Зашибись просто. Зла не хватает.

Нельзя ей сейчас одной. Никак нельзя. Чревато нехорошими последствиями.

Так что не поеду я никуда. У меня отпуск, между прочим. Самому надо отвлечься, перезагрузиться. Не зря я в этой квартире очутился. Значит, так нужно.

Зоя пытается вырваться из моих объятий, но я держу ее крепко.

Она вздыхает и опять чуть поворачивает голову. Мельком смотрит на меня, опять отворачивается. Спрашивает устало:

– Георгий, блин, да ты вообще кто такой?

А вот сейчас по-настоящему обидно.

– Я же уже сказал тебе. Почему не веришь-то? Георгий Иванович Варламов, тридцать четыре года. Родился и живу в Москве. Повар в грузинском ресторане. Женат не был, детей нет. Мать у меня грузинка, поэтому я – Гоги. Есть старшая сестра Катя, двое племянников. Отец умер, мать жива. Куча грузинской родни, все в ресторанном бизнесе. Взял отпуск, поехал со своей девушкой к другу Новый год отмечать, там я напился, мы с ней поругались. Сели в машину, поехали обратно. Она за рулем была. Опять поругались, она разозлилась и выкинула меня на трассе пьяного и раздетого на обочину. Сама уехала. Я увидел поворот на поселок, дома, пошел напрямик через поле на огни. Нарвался на малолеток каких-то, они отделали меня, отобрали часы, ботинки сняли. Я дополз до елки, сел и сразу тебя увидел. Честно, Заяц, я бы замерз там. Кроме тебя, никто бы меня не притащил домой. Ты мне жизнь спасла. Спасибо тебе огромное. Конец истории.

Вот теперь чувствую, что поверила. Хорошо я сказал, убедительно. Молодец я.

– Ладно. Я рада, что помогла хорошему человеку. Только почему ты домой не едешь? Чего тебе от меня надо, Георгий Иванович Варламов? Тебя дома сестра и мама ждут. А ты тут со мной.

Вопрос не в бровь, а в глаз. Раскусила ты меня, Зоя Павловна.

– Заяц, а роди мне ребенка, – опять ляпаю, не подумав.

Зря, конечно. Не так сразу надо было.

Зоя Павловна

Гад. Насмешливый гад. Шизик, придурок полный. Разве можно так издеваться? Ненавижу. Пожалела мужика, называется, подобрала в канаве. Как в анекдоте: «Чей мужчинка? Ах, ничей мужчинка? Такси, такси!» Клиническая идиотка. Надо сразу было убиться об стену, когда Яночка с девочками уехали. Чтоб не мучиться.

Он мой ровесник. Если б разглядела его повнимательней в темноте, ни за что бы не привела домой. Думала, пенсионер какой перепил и загибается.

Вырываюсь из его длинных рук, подхожу к окну и вглядываюсь в бесконечную снежную равнину невидящими глазами. Снег и мороз на Новый год – вот чудо чудное и диво дивное в наших краях-то! Надо бы и правда выйти прогуляться. Отвлечься от глупых разговоров. Не могу больше с ним в замкнутом помещении находиться. Задыхаюсь от бешенства просто. Боюсь, что глаза выцарапаю. Зачем-то про Яночку ему наболтала. Кто меня за язык тянул с ним откровенничать?

Молча иду в прихожую. Там в небольшой кладовке еще со времен бабушки Степаниды стоят старые кирзовые сапоги огромного размера и висит плащ-палатка. Когда делала предпродажную уборку, хотела деду Вите отдать, он рыбак. Но почему-то не отдала. Как чувствовала, что пригодятся.

Машу рукой гаду.

– Иди, одевайся.

– Зачем? – искренне недоумевает он.

Придурок. Еще и тупой, как валенок.

– Гулять ты в носках собрался? Одевайся, кому говорят. Дело есть.

Он странно смотрит на меня, неизменно ухмыляется и молча влезает в сапоги.

Идем в соседний подъезд и поднимаемся на третий этаж. Дверь открывает Борька в майке-алкоголичке и в развеселом настроении. Мой одноклассник. Приходит в восторг и лезет обниматься.

Из квартиры нестерпимо пахнет жареной курицей.

– О, Зоя Павловна! Сколько зим, сколько лет! С Новым годом, с новым счастьем! Заходи, чего в дверях стоишь, как неродная!

– Я к Сане, – строго говорю я. Отодвигаю пылкого одноклассника плечом.

– Сашка, а ну, подь сюды! – кричит Борька вглубь квартиры. – Чего он натворил-то?

– Надеюсь, что ничего.

Оглядываюсь на гада – тот смотрит на меня напряженно. Укоризненно качает головой. Знаю, что сам хотел разобраться. Это с ботинками спешки нет, никуда они из поселка не денутся. А вот часы нужно срочно выручать, пока шустрые деточки их в скупку не отвезли.

Санька, тринадцатилетний пацаненок, увидев меня, с ходу делает большие и честные глаза, как у кота из Шрека. Мельком мажет взглядом по Георгию. Оборачиваюсь и тоже смотрю на гада. Тот опять качает головой, мол, нет, не он.

– Не участвовал вчера? – голосом прокурора спрашиваю Саньку.

Тот, несмотря на честные глаза, сразу понимает, об чем речь.

– Нет, что вы, Зоя Павловна! – он даже руки к груди прижимает, чтобы лишний раз подчеркнуть свою правдивость. Ну и актер!

– Но слышал, – веско говорю я.

И Санька виновато опускает взгляд.

– Серый хвастался ночью, что приезжего пьяницу обули на часы и на ботинки. "Обули", в смысле, разули.

– Малеев?

Санька молчит. Не сдает товарища. Но мне уже и не надо никаких подтверждений. Я сразу на Малеева подумала. У нас в поселке такими подленькими делишками только он со своими прихвостнями занимается. Саня сидит за одной партой и дружит с Аней Малеевой, младшей сестрой Серого. Поэтому они вроде как родственники. Я была уверена, что если нападение – дело рук Серого, то Санек обязательно в курсе.