Чтение онлайн

Отвлечение внимания немцев на Кале сулило богатые выгоды. Достижение внезапности, конечно, чрезвычайно облегчило бы первоначальную высадку, но ещё важнее, чем достижение внезапности в начале сражения, было вызвать затянувшуюся нерешительность после вступления в битву. Создание плацдарма было относительно легкой частью «Оверлорда», рассуждали планировщики Моргана. Успех или провал «Оверлорда» в конечном счете определялся ходом наращивания сил и средств, в ходе которого способность союзников к подкреплению противопоставлялась способности противника к контратакам. [1125] Таким образом, немцы могли поначалу счесть высадку в Нормандии проделкой, чего они никогда бы не предположили в случае прямого нападения на Кале, и поэтому не решались направить туда все силы своих мобильных резервов. Кто колеблется, тот проиграл, гласит старая поговорка, и надежда вызвать фатальную нерешительность в немецком ответе на атаку через Ла-Манш была самым большим призом, на который нацелилась Фортитуд.

Как оказалось, путаница, которую пыталась посеять Fortitude, усугубила одну из самых сложных проблем, с которой столкнулись немцы, пытаясь выполнить директиву фюрера № 51: какое сочетание статичных и мобильных сил, развернутых в определенных диспозициях, обеспечит наилучшую возможность отразить вторжение союзников? С момента прибытия Роммеля во Францию между ним и Рундштедтом возникли разногласия по этому вопросу. Рундштедт, не имея возможности должным образом защитить весь свой прибрежный сектор и опасаясь финта, предлагал позволить захватчикам выйти на берег, а затем массированно контратаковать. Как только основные силы противника будут четко определены, он выберет место боя и введет в бой бронетанковые дивизии, находящиеся в резерве далеко за пляжами. С другой стороны, Роммель, как и Ямамото на Тихом океане, опасался «численного и материального превосходства ударных сил противника» и хотел не дать своему врагу возможности высадить на берег Франции даже часть той огромной массы живой силы и огневой мощи, которая, как он знал, накапливалась в Англии. Более того, в отличие от Рундштедта, который никогда не участвовал в крупных сражениях, где противник имел превосходство в воздухе, Роммель в Африке на собственном опыте убедился в том, как трудно перебрасывать даже быстро движущиеся механизированные соединения под гневным оком авиации союзников. «Британское и американское превосходство только в воздухе снова и снова оказывалось настолько эффективным, — писал он, — что любое перемещение крупных соединений становилось совершенно невозможным как на фронте, так и в тылу, как днём, так и ночью». Из этого анализа, по мнению Роммеля, аксиоматично следовало, что вермахт должен быть настроен на то, чтобы «отбить высадку противника на побережье и вести сражение в более или менее сильно укрепленной прибрежной полосе». [1126] Поэтому Роммель предложил заранее расположить панцерные дивизии как можно ближе к пляжам. Как с тревогой говорил его старый противник в пустыне Монтгомери накануне дня «Д»:

Однако при всём том, что он беспокоил Монтгомери, Роммель никогда не мог адекватно ответить на практические возражения Рундштедта против его теоретически обоснованной доктрины: куда продвигаться, к каким пляжам, в Нормандии или в Па-де-Кале? В результате был достигнут компромисс, по которому часть панцерных дивизий была передана Роммелю, а часть — Рундштедту, при этом сам Гитлер усугубил вязкость и без того неловко разделенного командования, сохранив за собой окончательное право распоряжаться выпуском резервных частей. Этот плохо разрешенный спор об оборонительной доктрине, усугубленный плохо сформулированной структурой немецкого командования на западе, Фортитюд помог развить и умело использовал.

Несмотря на проблемы, с которыми столкнулась немецкая оборона, Рундштедт и Роммель по-прежнему имели в своём распоряжении грозную боевую машину. Конечно, основной театр военных действий по-прежнему находился на востоке, где 165 немецких дивизий продолжали истекать кровью перед неумолимым наступлением Красной армии. Но зимой 1944 года Германия развернула во Франции и Низких странах около шестидесяти немецких дивизий, одиннадцать из которых были панцерными, великолепно оснащенными и во многом закаленными в боях. Большая часть этих сил была собрана к северу от реки Луары. Седьмая армия стояла в Нормандии, Пятнадцатая армия — в Кале; резервы панцеров ждали под Парижем. Все знали, что с наступлением весны война придёт на запад. По мере того как тянулись дни, они тренировались и копали, наблюдали и молились.

Тем временем за Ла-Маншем Эйзенхауэр пытался собрать свои силы вторжения. Его структура командования отражала сложности «Оверлорда», связанные с объединением вооруженных сил и союзников. Заместитель верховного главнокомандующего Эйзенхауэра, маршал авиации сэр Артур Теддер, и все три подчинённых ему командующих были британцами: Сэр Траффорд Лей-Мэллори — в воздухе, сэр Бертрам Рэмси — на море и сэр Бернард Монтгомери — на суше. На первом этапе сражения в состав Двадцать первой армейской группы Монтгомери должны были войти как британские, так и американские сухопутные войска, причём последние — под командованием генерала Омара Н. Брэдли. Когда численность американских войск достигнет достаточного уровня — в конечном итоге они будут значительно превосходить британские — Брэдли примет командование двенадцатой группой армий США и будет подчиняться непосредственно Эйзенхауэру. На более поздней стадии сражения Эйзенхауэр сам переместит свой штаб на континент и возьмет на себя непосредственное управление сухопутным сражением.

Эйзенхауэр очень доверял Теддеру и был к нему привязан. Рэмси и Ли-Мэллори, с другой стороны, особенно последнего, он считал «ритуальным» по мировоззрению. А в Монтгомери Эйзенхауэр снова оказался в тесном контакте, как это было в Африке и Италии, с одной из самых ярких и противоречивых личностей войны. Компактный человек, нервный на публике, одиночка и затворник по своей природе, Монтгомери был по поведению и темпераменту противоположностью общительного Эйзенхауэра. В Эль-Аламейне Монтгомери остановил продвижение немцев в Северной Африке, обеспечив Британии первую крупную победу в войне и заслужив для себя лавры героя. Но больше всего он хотел победы не в Африке и даже не в Италии, а во Франции. Монтгомери жаждал отомстить за унижение в Дюнкерке, куда он был эвакуирован вместе с остатками британской армии в 1940 году.

Тяжело раненный и принятый за мертвого во время Первой мировой войны, Монти до конца жизни носил с собой не только боевые шрамы на теле, но и глубокий ужас перед бесполезным, убийственным расточительством войск, свидетелем которого он стал во время окопной войны. Этот ужас разделял Черчилль, как, впрочем, и все британские лидеры. С методичностью Монтгомери посвятил себя поддержанию морального духа войск под его командованием. Он культивировал эксцентричность, включая свой фирменный берет, чтобы облегчить узнавание его людьми и их идентификацию с ним; его берет, как он однажды сказал, стоил двух дивизий в укреплении боевого духа. Монтгомери также кропотливо тренировал свои войска, доводя их до остроты ножа, и приступал к действиям только после самого тщательного обдумывания. Как и в случае с генералом Джорджем Макклелланом во время Гражданской войны в США, эти качества сделали его сказочно популярным среди солдат. Но его пресловутое нежелание двигаться, пока его армия не будет готова до последней пуговицы, также часто вызывало недовольство союзников и даже его собственного начальства. Осторожность Монтгомери на поле боя в Нормандии доставит немало головной боли и Эйзенхауэру, и Черчиллю. Однако в защиту Монтгомери в «Оверлорде» можно добавить, что никто лучше него не знал, что британские войска, которыми он руководил, были бесполезным активом. В отличие от американцев с их огромными потенциальными резервами живой силы, британская армия к 1944 году была сильно прорежена в боях. Армия, которую Британия выставила в Нормандии, была последней, которую она могла бросить на войну. Её потери не могли быть восполнены подкреплениями. Поэтому её нужно было использовать разумно и экономно.

С другой стороны, Омар Брэдли займет в «Оверлорде» командный пост, растущая ответственность которого будет отражать растущий перевес американских сил на земле, в то время как роль Монтгомери будет уменьшаться пропорционально относительной роли британской армии. Уверенный в себе, сдержанный миссуриец, Брэдли был настолько же верным подчинённым, насколько Монтгомери — отягощающим. Как и его однокашник по Вест-Пойнту Эйзенхауэр, Брэдли никогда не участвовал в боевых действиях до прибытия в Северную Африку в 1942 году. Но уже к 1944 году он приобрел репутацию «генерала солдатской армии» (GI’s general), которая отразилась в названии его послевоенных мемуаров «История солдата» (A Soldier’s Story), подпитываемая боготворимыми репортажами военного корреспондента Эрни Пайла.

К КАНУНУ ДНЯ «Д» южная Англия кишела двадцатью американскими дивизиями, четырнадцатью британскими, тремя канадскими, одной польской и одной французской. Эти цифры не соответствовали соотношению три к двум, которое традиционная военная мудрость считала минимально необходимым для успешного наступления, но план союзников надеялся улучшить эту классическую арифметику с помощью обмана, воздушной мощи и времени. Обман должен был разделить и задержать силы противника, уменьшив его эффективную численность в точке атаки. Воздушная мощь изолировала бы поле боя, лишив Роммеля и Рундштедта возможности подкрепления и пополнения запасов. Если бы первоначальная высадка смогла выиграть достаточно времени, то была бы обеспечена зона сосредоточения, в которую в конечном итоге можно было бы влить ещё миллион союзных войск, в основном американских. Тогда вся логика того, что Роммель называл «численным и материальным превосходством» американцев, проявилась бы в неустанной войне на истощение, сталкивая измученных немцев с волной за волной свежей рабочей силы и щедрой продукцией американских заводов. Таков был план «Оверлорд», сведенный к самому главному.

Однако даже у американцев были ограничения на, казалось бы, огромные запасы людей и машин — особенно машин. Впервые ознакомившись с планом COSSAC в октябре 1943 года, ещё до своего назначения на пост главы Верховного штаба экспедиционных сил союзников (SHAEF), Эйзенхауэр сразу же пришёл к выводу, что он предполагает слишком незначительные силы для первоначальной высадки. Одним из первых его решений в качестве верховного главнокомандующего союзными войсками было увеличение численности десанта в День Дня с трех атакующих пехотных дивизий до пяти, а дополнительные дивизии должны были высадиться к концу первого дня. Это решение вновь подняло до безумия знакомую проблему: откуда возьмутся десантные корабли, чтобы переправить дополнительные дивизии через Ла-Манш в День Дня? Дебаты по этому вопросу, мучительно затянувшиеся и чрезвычайно утомившие Эйзенхауэра, ещё раз проиллюстрировали формирующую роль промышленного производства в военной стратегии, а также жесткую конкуренцию между различными театрами за неизбежно ограниченные материальные ресурсы, от которых зависит ведение современной войны.