Чтение онлайн

Большая неделя стала поворотным пунктом, и авиаторы это знали. В то время как Люфтваффе ослабевало как боевая сила, новые P–51 и свежие, хорошо обученные американские пилоты в огромных количествах прибывали на британские аэродромы. С ещё большей внезапностью, чем поворот в морской битве в Атлантике весной 1943 года, «Большая неделя» решительно обозначила превосходство союзников в воздушной войне в Европе.

Уверенный в своём новом превосходстве, Шпаатц в конце февраля изменил тактику. Новая цель заключалась не просто в том, чтобы сокрушить Люфтваффе на земле, засыпая бомбами аэродромы и заводы, а в том, чтобы воспользоваться техническим и численным превосходством P–51 в воздухе и уничтожить вражеские самолеты в небе. Новая миссия получила наглядное определение, когда глава истребительного командования Восьмой воздушной армии сменил табличку на стене своего кабинета. Ранее она гласила: «Первая обязанность истребителей Восьмой воздушной армии — возвращать бомбардировщики живыми». Теперь она гласила: «Первая обязанность истребителей Восьмой воздушной армии — уничтожать немецкие истребители». [1136] «Маленькие друзья» в своих гладких новых P–51 должны были быть освобождены от формирования бомбардировщиков, поощряться к преследованию вражеских перехватчиков и оставить громоздких «больших друзей» на произвол судьбы. Экипажи бомбардировщиков с ужасом осознали, что дискредитированное представление о B–17 как о самообороняющихся «Летающих крепостях» возрождается — как ни странно, как раз в тот момент, когда появление P–51 обещало новый уровень безопасности для бомбардировочных соединений. Один пилот B–17 с горечью вспоминал, что «моральный дух падал» по мере того, как приходило осознание того, что «мы были расходным материалом… мы были приманкой». [1137]

В первую неделю марта Шпаатц активно внедрял этот новый подход, приманивая немцев к атаке. Стратегия требовала выбрать настолько ценную цель, чтобы немецкие истребители были вынуждены подняться на её защиту целыми стаями. Эти размышления привели прямо в Берлин. Британское бомбардировочное командование с ноября активно нацеливалось на Берлин и умоляло Шпаатца присоединиться к атаке. Теперь Шпаатц согласился. При этом он неловко приблизился к подражанию практике Харриса по бомбардировке «площадных целей». [1138] В директиве, объясняющей, что цели бомбардировок во Франции перед Днём были выбраны с учетом минимизации потерь среди гражданского населения, Шпаатц добавил: «Это соображение не применимо в Германии». [1139] Огромные воздушные флоты «Крепостей» и «Либераторов» начали сбрасывать свой смертоносный тоннаж на Берлин, причём их экипажи теперь не столько заботились о точности сброса бомб, сколько о своей способности привлечь и уничтожить истребители Люфтваффе.

Шпаатц и американские летчики теперь сузили моральные границы, которые, как они с гордостью утверждали, отделяли их от тактики неизбирательного террора британского бомбардировочного командования. Конечно, у Харриса и Шпаатца были разные мотивы: у первого — «обезвредить» рабочих и сломить моральный дух гражданского населения, у второго — заманить Люфтваффе в небо, но для умирающих гражданских лиц на земле внизу это было различие без разницы. Британская пацифистка Вера Бриттейн именно так и высказалась, опубликовав в марте 1944 года в религиозном журнале резкое осуждение бомбардировок территорий. Она вызвала интенсивный, но короткий шквал комментариев в Соединенных Штатах, где разрушение Монте-Кассино в результате бомбардировки уже вызвало аналогичную полемику. Эти разрозненные протесты стали первыми слабыми толчками американской совести по поводу ужасающего хаоса, который технологическая изобретательность янки теперь могла причинить как гражданскому населению, так и солдатам.

Загоревшись новыми амбициями после февральских и мартовских триумфов, Шпаатц и Харрис с новой силой принялись отстаивать классическую догму Дуэтиан. Громче, чем когда-либо, они утверждали, что только воздушная мощь может выиграть войну. Оверлорд, трубили они, с его огромными рисками и неизбежной бойней, был не нужен. Харрис уже утверждал, что если ему позволят продолжать насыщенные бомбардировки немецких городов, то к 1 апреля 1944 года он сможет достичь «состояния опустошения, при котором капитуляция неизбежна». [1140] Наступил апрель, и это утверждение оказалось завышенным, как и многие другие обещания летчиков. И все же в том же месяце Шпаатц мог заявить, что «крайне важно, чтобы комбинированное бомбардировочное наступление продолжалось без перерыва… Если это будет сделано, то крайне опасная операция „Оверлорд“ может быть ликвидирована». [1141]

Черчилль предсказуемо ухватился за этот энтузиазм как за ещё одну возможную альтернативу страшной атаке через Ла-Манш. На встрече с Эйзенхауэром, затянувшейся до ночи 28 февраля, он горячо отказался передать командование бомбардировщиков под контроль верховного главнокомандующего. Огромные «Ланкастеры», по его словам, были подобны историческому британскому «флоту внутренних войск», незаменимым символом британского престижа и независимости. Эйзенхауэр ответил, что без полного контроля над всеми воздушными вооружениями обеих стран ему, возможно, «придётся собрать вещи и отправиться домой». [1142]

На фоне возобновившегося доверия среди летчиков и новой неуступчивости Черчилля Эйзенхауэр созвал 25 марта напряженное совещание в своей штаб-квартире в пригороде Лондона. «Если удовлетворительный ответ не будет достигнут, — записал Эйзенхауэр в своём дневнике накануне совещания, — я попрошу освободить меня от командования». [1143] Речь шла о предложении Шпаатца ускорить динамику недавних успехов в воздушной войне, атаковав немецкие нефтеперерабатывающие заводы, и о конкурирующей схеме использования тяжелых бомбардировщиков против французских транспортных объектов во внутренних районах Нормандии, чтобы изолировать плацдарм вторжения и позволить наращивать силы с минимальными перебоями. У обоих планов были свои сторонники.

Шпаатц утверждал, что нефть — это источник жизненной силы немецкой промышленности, а также, что не случайно, и боязливых панцерных дивизий. Лишите Германию нефти, и её экономика и армия остановятся. В качестве бонуса, добавил Шпаатц, у люфтваффе не останется выбора, кроме как поднять все оставшиеся истребители на защиту нефтеперерабатывающих заводов, что приведет к триумфальной кульминации продолжающегося уничтожения немецкой авиации как эффективной боевой силы. Какими бы ни были обещанные выгоды, «нефтяной план», по признанию Эйзенхауэра, был также схемой сохранения независимости бомбардировочных сил, чтобы они могли продолжать преследовать неуловимую мечту о победе в войне только за счет воздушной мощи. Кроме того, это оставило бы пляжи Нормандии в опасном положении из-за угрозы немецкого контрнаступления.

Заместитель верховного главнокомандующего Эйзенхауэра, главный маршал авиации сэр Артур Теддер, представил альтернативный «транспортный план». Он исходил из предположения, что наземное вторжение в Оверлорд, а не воздушная война, имеет наивысший приоритет. Соответственно, он предусматривал использование воздушной мощи главным образом для изоляции поля боя в Нормандии путем разрушения мостов вдоль реки Сены и создания «железнодорожной пустыни» во внутренних районах Франции посредством согласованных и повторяющихся атак на тщательно отобранные сортировочные станции и пункты переключения. Для достижения этих целей, утверждал Теддер, бомбардировочное командование и USSTAF должны находиться под руководством SHAEF.

Эйзенхауэр тщательно взвесил эти аргументы. Он знал, что у нефтяного плана есть достоинства, но у него был и грозный недостаток: для его реализации потребуется время. «Никто из тех, кому не приходится нести конкретную и непосредственную ответственность за принятие окончательного решения… не может понять всю тяжесть этого бремени», — жаловался он в своём дневнике несколько недель спустя. «Верховный главнокомандующий в гораздо большей степени, чем любой из его подчинённых, — размышлял он, — должен оценивать „политические вопросы“, в особенности, — подчеркивал он, — ожидаемое влияние задержки на русских». [1144] Принятие нефтяного плана почти наверняка означало ещё одну задержку «Оверлорда». Поэтому Эйзенхауэр высказался в пользу транспортного плана. Это должно было уладить ситуацию. Но вопрос ещё не был решен.

Черчилль предпринял ещё одну отсрочку, чтобы избежать выполнения решения от 25 марта. Проявляя заботу о жертвах среди французского гражданского населения, которая не входила в его рассуждения, когда речь шла о немцах, он обратился к Рузвельту в мае с просьбой пересмотреть, является ли план транспортировки «лучшим способом использования наших ВВС», особенно с учетом «французских убийств», которые он повлечет за собой. В очередном напоминании о том, кто теперь старший партнер в альянсе, Рузвельт грубо ответил, что решение было принято Эйзенхауэром и он не будет его пересматривать. [1145]

Шпаатцу удалось сохранить достаточную независимость, чтобы продолжать бомбить хотя бы некоторые из своих нефтяных целей, но Эйзенхауэр выиграл свою собственную «воздушную войну» против энтузиастов стратегических бомбардировок. 14 апреля стратегические авиакрылья перешли под контроль Эйзенхауэра. Они должны были оставаться там до тех пор, пока силы вторжения не окажутся в безопасности на берегу. Теперь начались систематические атаки на переправы через Сену и железные дороги северной Франции — для поддержания обмана «Фортитуды» были намеренно нанесены удары по значительно более обширной территории, чем предполагаемая зона высадки.