Чтение онлайн

Выиграв эти битвы, чтобы защитить «Оверлорд» от угроз с моря и воздуха, Эйзенхауэр весной 1944 года провел последнюю битву за «Оверлорд» на земле — или, скорее, битву за то, кто будет контролировать землю Франции после её освобождения. Эту битву он проиграл. Два соображения двигали верховным главнокомандующим. Во-первых, он хотел сотрудничества со стороны французских сил сопротивления, пусть и скромных по масштабам и влиянию, во время высадки и после неё. Во-вторых, что гораздо важнее, он хотел, чтобы освобожденной Францией управляли гражданские власти, избавив союзников от необходимости развертывать оккупационную армию для административных целей.

Очевидным кандидатом на создание такой гражданской власти был Шарль Де Голль. Его Французский комитет национального освобождения (FCNL) объединился с союзниками в Северной Африке, располагал боевыми дивизиями (особенно Второй бронетанковой дивизией генерала Жака Филлипа ЛеКлерка) и четко позиционировал себя как правительство в изгнании, ожидающее только освобождения, чтобы установить своё законное правление над Францией. Эйзенхауэру все это казалось само собой разумеющимся. На самом деле ещё в декабре 1943 года на встрече в Алжире он заверил Де Голля, что его войска сыграют определенную роль в «Оверлорде», включая освобождение Парижа. Но тут верховный главнокомандующий столкнулся со своим собственным президентом, чье упрямство в вопросе о Де Голле соперничало или превосходило упорство Черчилля во всех вопросах, касающихся Средиземноморья.

Политика Рузвельта в отношении Франции представляла собой запутанный клубок противоречий, пронизанный необоснованным презрением к Де Голлю, чьи конечные источники не так-то просто найти. Вашингтон заключил непростой и нечестивый мир с Виши и заключил противоречивую сделку с адмиралом Дарланом, чтобы облегчить вторжение в Северную Африку. При этом Рузвельт не выразил никакого несогласия с мстительной тирадой Сталина против французов в Тегеране и не проявил ни малейшего интереса к поддержке Де Голля, очевидно, главного претендента на власть Виши и возвышающегося символа французского сопротивления нацистскому правлению. Рузвельт настаивал на том, что поддержка Де Голля будет равносильна навязыванию французам нежелательного правителя силой оружия и, скорее всего, приведет к гражданской войне. По мнению Де Голля, позиция Рузвельта «показалась мне чем-то вроде „Приключений Алисы в Стране чудес“», и с этим суждением, откровенно говоря, трудно не согласиться. Эйзенхауэр терпеливо объяснял своему президенту, что «сегодня во Франции существуют только две основные группы, одна из которых — банда Виши, а другая характеризуется необоснованным восхищением Де Голлем». Но Рузвельт не сдавался. Он отказался признать FCNL законным или даже временным правительством Франции и не протянул руку дружбы Де Голлю. В этих условиях надменный Де Голль наотрез отказался выступить с заявлением в поддержку «Оверлорда». «К черту его, — сказал Эйзенхауэр, — если он не справится, мы будем иметь дело с кем-нибудь другим». Это была пустая угроза, поскольку никакого другого человека не было. [1146] Последнее слово осталось за Де Голлем. Он выступил в эфире в сам День Д, безапелляционно заявив, что FCNL — это «французское правительство». И когда Париж будет освобожден, он и ЛеКлерк будут там.

В 1944 году, когда весна расстелила свой зелёный ковер на юге Англии, американские солдаты проводили учения на пологих полях, устраивали шуточные атаки на галечных пляжах и в лиственных рощах, грохотали на грузовиках и танках по вымощенным камнем дорогам, подшучивали над причудливыми манерами пьющих чай и пиво англичан, смазывали и осматривали своё сверкающее новое оружие. Время от времени они разгоняли скуку, поджигая стога сена трассирующими пулями. Кишащие янки, прибывавшие с конца 1943 года со скоростью 150 000 человек в месяц, были «переплачены, перетраханы и находятся здесь», — шутили британцы. (На что янки ответили, что их британские товарищи по оружию недоплачивают, недополучают секса и находятся под началом Эйзенхауэра). И янки, и британцы шутили, что только тысячи аэростатов, привязанных к южной Англии, удерживали остров на плаву под огромным весом боеприпасов, накопленных для вторжения: около пяти миллионов тонн боеприпасов и припасов, включая более ста тысяч автомобилей. На берегу собиралась армада из более чем шести тысяч кораблей, чтобы переправить через Ла-Манш эту орду полных опасений людей и горы оружия, продовольствия и снаряжения.

Около двух миллионов американских сухопутных войск и почти столько же военнослужащих ВВС армии США в Британии составляли основную часть более чем семимиллионной армии США, находившейся тогда под ружьем. Эти огромные силы, массово произведенные в короткие сроки, как и многое другое в американском арсенале, выросли из костяка довоенной регулярной армии, насчитывавшей в 1940 году менее двухсот тысяч человек. За время войны в вооруженных силах США должны были служить почти шестнадцать миллионов мужчин, большинство из которых были призваны в армию, а также полмиллиона женщин, все из которых были добровольцами. Молодые люди начали стекаться в центры призыва Системы избирательной службы для прохождения физического и психологического обследования в последние недели 1940 года. В итоге было обследовано около восемнадцати миллионов человек, и их записи составили замечательный сводный портрет физического и психического развития целого поколения. Большинство из них были признаны годными к службе, хотя почти два миллиона мужчин были отклонены по нервно-психическим причинам (в том числе из-за гомосексуальности, хотя многие гомосексуалисты действительно служили во всех родах войск), а ещё четыре миллиона — из-за различных медицинских и образовательных недостатков, таких как гнилые зубы, плохое зрение и неграмотность. Чтобы удовлетворить свои потребности в кадрах, армия в конечном итоге начала проводить коррекционную работу с призывниками. Около двадцати пяти тысяч армейских стоматологов вырвали пятнадцать миллионов зубов и установили 2,5 миллиона зубных протезов; армейские оптометристы подобрали 2,25 миллиона пар очков; а специальные армейские школы наделили даром грамотности почти миллион новобранцев.

В 1944 году среднестатистическому солдату было почти двадцать шесть лет, он родился в год окончания войны (моряки и морские пехотинцы были несколько моложе). Его рост составлял пять футов восемь дюймов, а вес — 144 фунта, что на дюйм выше и на восемь фунтов тяжелее, чем у типичного призывника Первой мировой войны. Четыре из десяти белых, но менее двух из десяти чернокожих призывников закончили среднюю школу. Почти треть белых и более половины чернокожих призывников не имели образования выше начальной школы. В целом среднестатистический солдат-срочник закончил один год средней школы — на три полных года больше, чем среднестатистический «Doughboy» [1147] 1917 года. [1148]

У тех, кого признали годными к службе в призывном центре, сняли отпечатки пальцев, а затем провели формальное собеседование, в ходе которого они могли указать свой выбор службы. До конца 1942 года, когда было призвано большинство мужчин, а во флот и морскую пехоту брали только добровольцев, у призывников было всего три варианта: сухопутные войска, армейские службы снабжения или военно-воздушные силы. Последний вариант был самым популярным, но индивидуальный выбор зависел от оценки армией собственных потребностей. В военно-воздушные силы отбирали лучших по результатам теста общей классификации армии — сорокаминутного теста способностей из 150 вопросов, который проходил каждый новобранец. (Примерный вопрос: «У Майка было 12 сигар. Он купил ещё 3, а потом выкурил 6. Сколько у него осталось?») Непропорционально большая доля тех, кто получил низкие баллы по AGCT, попала в пехоту. Интересно, что типичный боевой пехотинец также был ниже ростом и весил меньше, чем его коллеги из служб снабжения или военно-воздушных сил. Боевые эшелоны пехоты были почти полностью белыми. Игнорируя результаты негритянских войск в Гражданской войне, армия Второй мировой войны считала негров непригодными к боевой службе и отправляла подавляющее большинство из них в сервисные подразделения.

В течение 1941 и 1942 годов миллионы призывников стекались в наспех сооруженные учебные лагеря, всего их было 242, сконцентрированных на юге, где требования к размещению лагерей были наиболее легко выполнимы. Дивизионному тренировочному лагерю в идеале требовалось не менее сорока тысяч акров разнообразной местности для отработки навыков владения оружием и проведения маневров, надежный источник воды, адекватные дороги, доступ к железнодорожному транспорту, близость к городскому центру для отдыха и снабжения, а также хорошая погода. Форт Льюис в штате Вашингтон был одним из немногих крупных учебных центров за пределами Юга, которые отвечали этим требованиям. Среди крупнейших лагерей были Форт Беннинг, Джорджия, который мог принять почти сто тысяч обучаемых; Форт Шелби, Миссисипи (восемьдесят шесть тысяч); Форт Брэгг, Северная Каролина (семьдесят шесть тысяч); и Форт Джексон, Южная Каролина (шестьдесят пять тысяч).

Боевая тревога разбудила новобранцев в 6:05 утра. Они завтракали, убирали казармы, тренировались с 8:00 до 5:30, принимали вечернюю пищу, возвращались в казармы в 7:00 и отключали свет в 9:45. Сначала они проходили «базовую» или «вневойсковую» подготовку, включающую строевую подготовку, военный протокол и физическую подготовку. Они также проходили семичасовую индоктринацию о военных целях своей страны, большая часть которой была представлена в серии фильмов «Почему мы воюем», снятых известным голливудским режиссером Фрэнком Капрой. Затем они переходили ко второму этапу обучения стрельбе из стрелкового оружия и обслуживанию оружия и переходили к специализированной подготовке по таким навыкам, как радиосвязь и развертывание тяжелого вооружения. Далее следовала общевойсковая подготовка, в ходе которой пехота, бронетехника, артиллерия и тактическая авиация работали вместе, в общей сложности сорок четыре недели, затем восемь недель учений и маневров в составе дивизии, а завершалась подготовка двадцатипятимильным маршем по дорогам с полным тридцатифунтовым ранцем. На всех уровнях подготовки основная техника обучения в армии была одинаковой: демонстрация, объяснение, исполнение.

Горстка дивизий Национальной гвардии сохранила региональную идентичность, а чернокожие были жестко сегрегированы как в лагерях, так и в полевых условиях, но остальные миллионы мужчин армия бросила в мать и отца всех плавильных котлов. Десятки призывных дивизий представляли собой всеамериканскую смесь, набранную с севера, юга, востока и запада. В них смешались парни с ферм и рабочие с заводов, янки старой закалки и новые иммигранты, богатые и бедные, протестанты, католики и евреи. Многие молодые люди, никогда не покидавшие пределов своего сельского округа или городского района, столкнулись в армии с таким социальным, этническим и религиозным разнообразием, с каким они никогда не сталкивались и, возможно, даже не представляли себе. За год, который потребовался для подготовки дивизии, и за месяцы последующей службы — большинство мужчин оставались в форме «на время», обычно срок составлял тридцать три месяца, половина из которых проходила за границей — человеческие барьеры часто разрушались, и между мужчинами возникали долговечные связи. Старые стереотипы увядали, а некогда небезупречные дружеские отношения расцветали. Поскольку после завершения программы девяноста дивизий в конце 1943 года новые дивизии не формировались, в дальнейшем людей обучали в качестве замены в циклах продолжительностью от восьми до семнадцати недель. Они были предназначены для включения в строй по мере необходимости и имели меньше шансов установить тесные связи со своими боевыми товарищами, чем первоначальные курсанты.

Для миллионов мужчин, родившихся во время и сразу после Великой войны 1914–18 годов, опыт участия в ней в качестве солдат определил их поколенческую идентичность так, как ничто другое, даже долгая агония детства во время Великой депрессии. Вторая мировая война увезла их из дома, преподала им уроки, как страшные, так и полезные, сформировала их дружеские отношения и, если не покончила с ними, то определила дальнейший ход их жизни. Для тех, кто выжил, война оставила воспоминания, которые время не смогло изгладить — более того, воспоминания, часто расшитые снисходительной рукой времени. Бенджамин Брэдли, впоследствии редактор газеты Washington Post, говорил от имени многих ветеранов, когда вспоминал войну как «более захватывающую, более значимую, чем все, что я когда-либо делал. Вот почему я так замечательно провел время на войне. Я просто любил её. Любил волнение, даже любил быть немного напуганным. Любил чувство достижения, даже если это было всего лишь перемещение из пункта А в пункт Б; любил товарищество…… ответственность… Первый раз, когда мужчина идет в бой, — добавил Брэдли, — странным образом похож на первый раз, когда мужчина занимается любовью с женщиной. Предвкушение всепоглощающе, незнание мешает, страх позора поглощает, а выживание торжествует». И если война наложила свой отпечаток на этих мужчин, то и они оставили свой след — не только на женщинах, которых они сватали, и в сражениях, которые они вели, но и на каждой ровной поверхности от Форта Беннинг до Нормандии и Окинавы — свою собственную вездесущую надпись, возможно, самую известную фразу войны: «Килрой был здесь». [1149]