Чтение онлайн

Теперь Гитлер отдал Клюге приказ о контратаке. Удар должен был быть направлен на деревню Мортен в узком месте Авраншского коридора в надежде оторвать американские колонны, которые уже прошли через Авранш, от источников снабжения. Это была безнадежная затея. Дивизии, все ещё остававшиеся у Клюге в Нормандии, были безжалостно уничтожены за два месяца постоянных бомбардировок и изнурительных боев на истощение. Более того, Гитлер решил провести сражение на самом дальнем конце поля боя в Нормандии. Ослабленные силы Клюге должны были растянуться на запад между увеличивающимся плацдармом союзников на севере, опирающимся на надежное британское плечо в Кане, и растущей мощью Третьей армии Паттона на юге, которая уже наращивала силы вдоль Луары в преддверии широкого охвата немецких войск к западу от Сены. Короче говоря, контрнаступление Мортена попало в пасть огромной ловушки. Клюге понимал всю бессмысленность того, что ему предстояло сделать, но после событий 20 июля был бессилен противиться приказу фюрера. «Если, как я предвижу, этот план не удастся осуществить, — смиренно заметил Клюге, — катастрофа неизбежна». [1167]

Ультра помогла расставить ловушку. В ночь на 6 августа Брэдли получил от шифровальщиков сообщение, что немцы нанесут удар утром. Лишённые даже преимущества внезапности, четыре потрепанные панцерные дивизии, которые Клюге удалось собрать воедино, были решительно остановлены под Мортейном. Теперь представилась великолепная возможность. Вместо длинного охвата, к которому Паттон готовил свои войска, можно было осуществить короткий охват, охватив практически все оставшиеся немецкие силы в Нормандии, затянув петлю между Фалезом и Аржентаном на восточном краю вытянутого поля боя в Нормандии. Все, что требовалось, — это больше времени для Паттона, чтобы обойти вражеский фланг. «Такая возможность выпадает полководцу не чаще, чем раз в столетие», — ликовал Брэдли, обращаясь 9 августа к министру финансов Генри Моргентау. «Если этот парень будет продолжать наступление у Мортейна ещё 48 часов, он даст нам время подойти к Арджентану и полностью уничтожить его. А когда он потеряет свою Седьмую армию в этом мешке, — заманчиво предсказывал Брэдли, — у него не останется ничего, что можно было бы противопоставить нам. Мы пройдем весь путь отсюда до немецкой границы». [1168]

Клюге с готовностью продолжал наступление более сорока восьми часов, прежде чем 16 августа отдал приказ о полномасштабном отступлении. Это был последний приказ, который он отдал. Зажатый в канаве самолетами союзников 15 августа, Клюге потерял связь со своими войсками почти на двенадцать часов, что усилило подозрения Гитлера в том, что его командир, не имеющий связи, пытается организовать капитуляцию перед западными союзниками. Семнадцатого числа Клюге был отстранен от командования, и его заменил фельдмаршал Вальтер Модель. Приказав вернуться в Германию для отчета, включая объяснение слухов, связывающих его с покушением 20 июля, Клюге проглотил капсулу с ядом. Эрвин Роммель, находясь под таким же облаком подозрений, покончил жизнь самоубийством вместе с Клюге примерно два месяца спустя.

К вечеру 12 августа первые элементы бронетанковых частей Паттона вошли в Аржентан. Чтобы затянуть петлю вокруг Седьмой армии, оставалось только закрыть «Фалезский разрыв», который отделял американцев, вошедших в Аржентан, от британцев и канадцев, застывших в пятнадцати милях к северу от Фалеза. Стремясь рвануть вперёд, презирая, как всегда, предполагаемую робость Монтгомери, Паттон настойчиво просил Брэдли разрешить ему продвигаться дальше: «Позвольте мне идти к Фалезу, и мы загоним британцев обратно в море, чтобы получить ещё один Дюнкерк», — пробурчал Паттон. Но в этот решающий момент Брэдли, приняв одно из самых противоречивых решений кампании, сдержался. «Ничего не предпринимать», — сказал он Паттону. По мнению Брэдли, девятнадцать немецких дивизий сейчас мчатся на восток, чтобы выбраться из ловушки, расставленной в Мортейне. Их стремительное отступление может легко прорвать тонкую линию, которую Паттону удалось протянуть через Фалезскую брешь. Лучше надавить на немцев в их сужающемся кармане, чем пытаться захлопнуть его совсем, благоразумно заключил Брэдли. Как он сказал позже: «Я предпочел бы крепкое плечо у Аргентана возможности сломать шею у Фалеза». [1169] Союзники колебались достаточно долго, чтобы перспектива короткого охвата у Фалеза сорвала полное достижение длинного охвата у Сены. Но это не имело большого значения. В то время как 12-я танковая дивизия СС упорно сражалась, чтобы удержать узкое горлышко Фалезского кармана, около двадцати тысяч немцев под артиллерийским и авиационным огнём союзников бежали через Сену, захватив с собой тысячи грузовиков, но всего несколько десятков танков и артиллерийских орудий. В адском коридоре вокруг Фалеза остались груды разбитых орудий и обугленных танков, а также пятьдесят тысяч пленных и десять тысяч трупов, гниющих под летним солнцем. Огромная масса американских боеприпасов и огневой мощи просто ошеломила немцев. «Если бы я не видел этого своими глазами, — писал один из немецких командиров об американском наступлении, — я бы сказал, что невозможно оказать такую поддержку фронтовым войскам так далеко от их баз». Американские ресурсы казались неисчерпаемыми. «Я не могу понять этих американцев», — писал другой потрясенный немецкий офицер. «Каждую ночь мы знаем, что разбили их на куски, нанесли им тяжелые потери, уничтожили их транспорты. Но утром мы внезапно сталкиваемся с новыми батальонами, с полной заменой людей, машин, продовольствия, инструментов и оружия. И так происходит изо дня в день». [1170] Эйзенхауэр писал:

Фалез ознаменовал мрачный финал битвы за Нормандию. Тем временем, наконец-то выполнив план «Наковальня» — теперь переименованный в «Драгун» в знак раздражённого признания того, что Черчилль продолжает сопротивляться ему, — 15 августа на юге Франции высадились дополнительные силы союзников. Они практически без сопротивления устремились вверх по долине Роны. К концу августа «тонкая мокрая полоса хаки», высадившаяся на берег 6 июня, разрослась до двадцати американских, двенадцати британских, трех канадских, одной французской и одной польской дивизий и продолжала расти. [1172] В то время как силы союзников во Франции росли, силы Германии рушились. Вермахт пожертвовал в Нормандии почти 450 000 человек, половина из них была убита или ранена, остальные взяты в плен. Пятнадцать сотен танков и более двадцати тысяч других машин были уничтожены. Более сорока немецких дивизий были полностью уничтожены. Вырвавшиеся на свободу люди превратились в разрозненные и беглые остатки, лишённые оружия и самообладания. Отступая, они вышли за Сену, к наспех организованной оборонительной линии вдоль рек Мёз и Шельда на востоке Франции и Бельгии.

Едва переведя дух, союзные войска с бешеной скоростью преследовали немцев на севере Франции. Париж, который Эйзенхауэр первоначально намеревался обойти стороной, чтобы не нагружать и без того напряженную операцию снабжения провизией для двух миллионов парижан, был освобожден 25 августа. Толпы народа, выстроившиеся на Елисейских полях, чтобы приветствовать Шарля Де Голля 26 августа, дали понять, что Рузвельт упорно отказывался признать легитимность руководства Де Голля.

Ещё через неделю британцы промчались мимо Парижа и вошли в долину Соммы. Американцы подкатили к берегам Мёз. Это были старые места сражений Первой мировой войны, когда передвижение измерялось ярдами, а не десятками миль, которые ежедневно преодолевали современные механизированные армии.

Головокружительный темп преследования, возможно, ускоренный свежими воспоминаниями о застое в предыдущей войне, вызвал у преследователей нечто вроде эйфории. Это повлияло и на их начальство дома. Из Объединенного комитета союзной разведки в Лондоне пришло предсказание, что «организованное сопротивление… вряд ли продолжится после 1 декабря 1944 года и… может закончиться даже раньше». [1173] 26 августа сводка разведки SHAEF ликовала: «Два с половиной месяца ожесточенных боев, завершившихся для немцев кровавой баней, достаточно большой даже для их экстравагантных вкусов, привели к тому, что конец войны в Европе оказался в пределах видимости, почти в пределах досягаемости. Мощь германских армий на Западе подорвана, Париж снова принадлежит Франции, а армии союзников устремляются к границам рейха». [1174] Менее чем через три недели Джордж Маршалл уведомил своих старших командиров о том, что передислокация американских войск с европейского на тихоокеанский театр военных действий неизбежна. «Прекращение военных действий в войне против Германии может произойти в любой момент», — объяснил Маршалл, предсказав, что конец наступит «между 1 сентября и 1 ноября 1944 года». [1175]

Эйзенхауэр был более осторожен. 4 сентября он писал Маршаллу: «Мы продвинулись настолько быстро, что дальнейшее продвижение на больших участках фронта даже против очень слабой оппозиции практически невозможно». [1176] Однако даже верховный главнокомандующий не был застрахован от знакомого вируса болезни победы — инфекционного военного недуга, который в минуты триумфа вводит в заблуждение даже благоразумных командиров, заставляя их поверить в то, что все возможно. Хотя многочисленные факты свидетельствовали об обратном, Эйзенхауэр не мог полностью избавиться от иллюзии, что ещё один толчок — и Рейх окончательно рухнет.

Эта заманчивая перспектива вскоре столкнулась с суровыми реалиями, когда азарт погони уступил место рутинной арифметике логистики. Первоначальный план «Оверлорда» предусматривал консолидацию наступления вдоль линии Сены, на приемлемом расстоянии от основных пунктов снабжения союзников в Нормандии, примерно через девяносто дней после 6 июня (D+90). Но в результате наступления на восток к D+90 (4 сентября) англо-американцы продвинулись на сто и более миль за Сену и добавили к бремени материально-технического обеспечения союзников ещё и взятие Парижа. Неделю спустя, D+98, солдаты союзников теснились у границ Германии, защищаемых «Линией Зигфрида» (также известной как «Западный вал»), цепью укреплений, спешно восстановленных, чтобы остановить продвижение союзников. Прогнозисты «Оверлорда» предполагали, что эта линия будет достигнута на D+350. Британцы и американцы превзошли самих себя: они опередили график на восемь месяцев. Эти цифры свидетельствовали о сладких плодах военного успеха. В них также содержались семена логистического кошмара.

Американская дивизия, ведущая активные боевые действия, ежедневно потребляла от шести до семисот тонн припасов. К началу сентября во Франции находилось около сорока дивизий, и еженедельно прибывали новые, поэтому союзникам требовалось, чтобы с пляжей Ла-Манша и из единственного действующего порта Шербур на фронт ежедневно отправлялось не менее двадцати тысяч тонн материальных средств. Трудность заключалась не в наличии товаров. Запасы в Англии были по-прежнему велики, а американские фермы и заводы продолжали поставлять продовольствие, оружие и боеприпасы. Проблема, скорее, заключалась в транспорте. Несмотря на такие памятники инженерной изобретательности, как единственный уцелевший «Малберри» и, в конце концов, гениальный трубопровод для доставки нефти через Ла-Манш (PLUTO-Pipe Line Under the Ocean), многие грузы все ещё приходилось перетаскивать через пляжи. Хуже того, если учесть, что план транспортировки разрушил французскую железнодорожную систему, основную часть этих грузов, включая драгоценный бензин, пришлось перевозить через северную Францию на грузовиках. Экспресс «Красный шар», скроенная из подручных средств автотранспортная система, собранная с огромным трудом и названная так из-за выражения железнодорожников «быстрый груз», начал 25 августа курсировать между побережьем Кальвадоса и фронтом боевых действий. Но по мере того, как дивизии союзников продвигались на восток, редеющий поток грузов, доходивший до них, поднимал старый вопрос, который не давал покоя планировщикам в начале войны. Хотя в течение короткого периода 1944 года казалось, что можно сделать то-то и то-то, теперь Эйзенхауэр оказался перед трудным выбором: то или это.