Чтение онлайн

Переводчик Рузвельта в Тегеране, сотрудник дипломатической службы Чарльз Э. Болен, разделял многие предчувствия Черчилля. «Большая тройка» оставила «все политические вопросы, за исключением британско-советского соглашения о восточной границе Польши… полностью повисшими в воздухе», — размышлял Болен. Германия, по-видимому, должна была быть разделена, Франция лишилась своих колоний, а Польша переместилась на запад, но, как он заметил, «эти идеи были настолько незрелыми и неформальными, что они не представляли собой решений… Оглядываясь назад, можно сказать, что было много предшественников Ялты [второй и бесконечно спорной встречи „Большой тройки“ в феврале 1945 года] в Тегеране». Болену казалось вполне возможным, что в конце войны «Советский Союз будет единственной важной военной и политической силой на европейском континенте. Остальные страны Европы будут сведены к военному и политическому бессилию». Единственным определенным следствием Тегеранской встречи, заключил Болен, было то, что «мы достигли прочного военного соглашения». [1106]

Рузвельт тоже покинул Тегеран, испытывая некоторые сомнения относительно намерений России. Выполнит ли Сталин своё обещание объявить войну Японии? Присоединятся ли русские к послевоенной международной лиге? Эти вопросы волновали президента в частном порядке. На публике же, стремясь отучить своих соотечественников от изоляционистских настроений, он настаивал на том, что Тегеранская конференция заложила основу для сотрудничества великих держав и установила тесные личные отношения между ним и Сталиным. Советский премьер был «реалистом», — сказал он одному журналисту, — «примерно как я». «Я прекрасно лажу с маршалом Сталиным», — сообщил он американскому народу в рождественской беседе у камина. «Я верю, что мы будем очень хорошо ладить с ним и с русским народом — очень хорошо». [1107] В этих словах было некоторое лукавство, хотя, как и во многом другом в предвоенной борьбе Рузвельта с изоляционистским мнением, это было лукавство, порожденное необходимостью и надеждой — необходимостью укреплять советский союз и надеждой на то, что американское влияние может быть использовано в послевоенном мире.

Однако реалист Рузвельт оказался способен на ещё большую хитрость. Несмотря на своё стремление завоевать доверие Сталина, в Тегеране он демонстративно отказался поделиться с советским лидером секретом «Ультра» и бесконечно более значимым секретом Манхэттенского проекта. Что касается политических обязательств, о которых он сигнализировал в Тегеране, то в марте 1944 года Рузвельт изворотливо ответил одному из конгрессменов, задавшему вопрос, что «в Тегеране я не брал на себя никаких секретных обязательств… Это, конечно, не касается военных планов, которые, однако, не имеют никакого отношения к Польше». [1108] Рузвельт умолчал о фактическом согласии с советской сферой влияния в Польше и странах Балтии. Этими умолчаниями президент закладывал проблемы на будущее — проблемы с союзником по войне и проблемы с собственным народом, которому однажды придётся избавиться от идеалистических иллюзий, навеянных расчетливым лидером, и попытаться взглянуть на мир, который создавала война, с той долей реализма, на которую он был способен.

«КТО БУДЕТ КОМАНДОВАТЬ ОВЕРЛОРДОМ?» потребовал ответа Сталин в Тегеране. Вновь остановившись в Северной Африке по пути домой, Рузвельт дал Сталину ответ, хотя он был не из тех, к которым легко прийти. В Квебеке в августе 1943 года Черчилль признал, что командование «Оверлордом» должно перейти к американцу, поскольку американцы предоставят основную часть материальных средств и живой силы. Многие предполагали, что этим американцем будет Джордж Маршалл. В преддверии нового назначения мужа миссис Маршалл даже начала перевозить семейные вещи из резиденции начальника штаба в Форт-Майер, на севере Вирджинии. Считалось, что Маршалл — единственный американец, обладающий достаточным престижем и решимостью, чтобы осуществить «Оверлорд» перед лицом всевозможных уговоров британцев повременить и «разбежаться». «Единственная молитва, которую я возношу к главнокомандующему, — это непоколебимость», — писал Стимсон накануне тегеранских встреч. «Командование Маршаллом операцией „Оверлорд“ крайне важно для её успеха», — продолжал Стимсон. «Присутствие Маршалла в Лондоне будет способствовать предотвращению любого вмешательства в деятельность „Оверлорда“». [1109]

Перспектива назначения Маршалла вызвала споры, которые разгорались всю осень 1943 года и ещё не были разрешены, когда Рузвельт сел за стол переговоров в Тегеране. В своей обычной манере президент прислушивался ко многим мнениям и придерживался собственного мнения. Когда икона Первой мировой войны генерал Джон Дж. Першинг заявил Рузвельту, что ценность Маршалла как председателя Объединенного комитета начальников штабов намного превышает его возможный вклад в качестве полевого командира, президент обезоруживающе ответил ему: «Я думаю, будет справедливо дать Джорджу шанс в полевых условиях… Я хочу, чтобы Джордж стал Першингом Второй мировой войны — и он не сможет им стать, если мы будем держать его здесь». [1110] По пути на встречи в Каире и Тегеране президент развил эту тему в разговоре с генералом Эйзенхауэром — наиболее часто упоминаемой альтернативой Маршаллу в качестве командующего «Оверлордом». «Айк, — сказал Рузвельт, — мы с тобой знаем, кто был начальником штаба в последние годы Гражданской войны [им был генерал-майор Генри У. Халлек, бездарный сплетник, заслуженно проглоченный безвестностью], но практически никто больше не знает, хотя имена полевых генералов — Гранта, конечно, и Ли, и Джексона, Шермана, Шеридана и других — знает каждый школьник. Мне неприятно думать, что через 50 лет практически никто не будет знать, кем был Джордж Маршалл. Это одна из причин, по которой я хочу, чтобы Джордж получил большой командный пост — он имеет право на своё место в истории как великий генерал». [1111] Хопкинс и Стимсон, знал Рузвельт, решительно поддерживали эти доводы. То же самое, как он имел все основания полагать, делали Черчилль и Сталин.

Однако военные советники президента высказали серьёзные сомнения. Адмирал Лихи, а также коллеги Маршалла по Комитету начальников штабов, адмирал Кинг и генерал Арнольд, были согласны с Першингом. Они хотели, чтобы Маршалл остался в Вашингтоне. Там его возвышающийся интеллект и монументальная честность сделали его уникально эффективным лидером в непрекращающемся шуме споров о конкурирующих претензиях различных служб, широко разделенных театров военных действий и раздробленных союзников. Сам Маршалл старался не ставить президента в неловкое положение, высказывая свои предпочтения, хотя, как отмечает его биограф, командование «Оверлордом» было «кульминацией, к которой была направлена вся его карьера». [1112]

В конце концов Рузвельт согласился с доводами своих военных советников. Возможно, на него также повлияло соображение, что, поскольку Сталин решительно выступал за «Оверлорд», теперь не было необходимости в том, чтобы фигура такого масштаба, как Маршалл, противостояла британцам в Лондоне. 5 декабря Рузвельт вызвал Маршалла на свою виллу в Каире и сказал ему: «Я не чувствовал, что смогу спать спокойно, если вы уедете из Вашингтона». [1113] Не подавая признаков разочарования, Маршалл любезно составил на подпись президенту записку, в которой сообщал Сталину, что «принято решение о немедленном назначении генерала Эйзенхауэра командующим операцией „Оверлорд“». Если Сталин и вынашивал какую-то мысль о том, что назначение Эйзенхауэра, а не Маршалла, означало некоторое снижение значимости операции «Оверлорд», то в документах это не отражено.

Затем президент вылетел в Тунис. Эйзенхауэр, лысеющий мужчина средних лет, среднего роста, его открытое лицо озаряла светящаяся ухмылка, теплый, популярный, простодушный офицер, которого соратники ласково называли «Айк», ждал его в аэропорту. Рузвельт «едва сел в автомобиль», — вспоминал позже Эйзенхауэр, — когда он сказал: «Ну что ж, Айк, ты будешь командовать „Оверлордом“». Это было 7 декабря 1943 года, два года спустя после нападения на Перл-Харбор. [1114]

Таким образом, не Маршалл, а Эйзенхауэр, чье имя, как и имя Гранта, будет вписано в школьные учебники как человека, которому принадлежит «большое командование». Как и Грант, ещё один безвестный кадровый военный со Среднего Запада, вырванный из безвестности капризом войны, Эйзенхауэр впоследствии станет президентом — первым профессиональным военным после Гранта, удостоившимся такой чести. Перспектива того, что командование «Оверлордом» может открыть путь в Белый дом, не могла ускользнуть от Рузвельта и, несомненно, способствовала его мучениям по поводу отказа Маршалла от награды.

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, как и почти все высокопоставленные американские военачальники, был человеком девятнадцатого века. Он родился в Техасе в 1890 году и вырос в Абилине, штат Канзас, и к началу Второй мировой войны его армейский стаж приближался к двадцати пяти годам. До того, как война все изменила, у него было мало надежд на повышение в звании выше полковника, которого он достиг только в марте 1941 года. Как и многие офицеры межвоенной армии, он никогда не участвовал в боевых действиях. Первую мировую войну он провел, обучая танковые войска в лагере на территории штата, а послевоенные годы томился в череде рутинных заданий, включая работу во Франции по написанию путеводителя по американским полям сражений. Хотя в Вест-Пойнте он был лишь средним учеником, в 1926 году он отличился во время учебы в армейской школе командования и генерального штаба в Форт-Ливенворте, заняв первое место в своём классе из 275 офицеров. В 1933 году он служил в штабе Дугласа МакАртура в Вашингтоне, а в 1935 году сопровождал МакАртура на Филиппины. МакАртур называл его «лучшим офицером в армии». «Когда начнётся следующая война, — посоветовал МакАртур, — он должен занять самый верхний пост». [1115]

Он так и сделал. В декабре 1941 года Маршалл вызвал его в Вашингтон, чтобы возглавить Тихоокеанскую и Дальневосточную секции Отдела военных планов Военного министерства. Среди хаоса, царившего в Вашингтоне, Маршаллу требовались помощники, которые могли бы взять на себя тяжелую ответственность и действовать решительно, не обращаясь к нему за консультацией. Эйзенхауэр не разочаровал. Он быстро отличился тщательностью анализа и ясностью отчетов. Буквально через несколько часов после прибытия в Вашингтон Эйзенхауэр разработал план использования Австралии в качестве базы для операций против осажденных Филиппин. Произнеся характерную ноту, он обосновал своё предложение о быстрых и тяжелых военных действиях, обратившись к соображениям морали: «Народ Китая, Филиппин, Голландской Ост-Индии будет наблюдать за нами. Они могут оправдать неудачу, но не оправдают отказ». [1116] Маршалл был впечатлен. В июне 1942 года он выбрал Эйзенхауэра из 366 старших офицеров для командования всеми американскими силами на европейском театре военных действий. В следующем месяце Эйзенхауэр был повышен до генерал-лейтенанта и принял на себя командование армиями союзников, которые очистили Северную Африку и вторглись в Италию.