Чтение онлайн

Японцам не так повезло. В недели после Перл-Харбора военные слухи стали набирать обороты, и трезвость уступила место тревоге, а затем и нарастающему крику о необходимости принятия драконовских мер против японцев на Западном побережье. В прибрежных общинах распространялись подстрекательские и неизменно ложные сообщения о нападении японцев на американский материк. [1204] Самолет Элеоноры Рузвельт, направлявшийся в Лос-Анджелес вечером после нападения на Перл-Харбор, был посажен на Среднем Западе, пока первая леди звонила в Вашингтон, чтобы проверить радиосообщение о том, что Сан-Франциско подвергся бомбардировке. Художники Стэнфордского университета закрасили световой люк в главном читальном зале библиотеки, чтобы он не мог служить маяком для вражеских пилотов. Плотники забивали макеты авиационных заводов в Лос-Анджелесе, чтобы отманить японские бомбардировщики от настоящих заводов. Спортивные чиновники перенесли традиционную футбольную классику на Новый год из Роуз Боул в Пасадене, Калифорния; вместо этого игра была проведена в Северной Каролине, предположительно в безопасности от японского нападения. Удивительная череда побед Японии на Тихом океане ещё больше расстроила американское общественное мнение. Гонконг пал 2 декабря, Манила –2 января, Сингапур — 25 января.

Решающим ударом стало обнародование в конце января правительственного расследования нападения на Перл-Харбор. В докладе, подготовленном судьей Верховного суда Оуэном Дж. Робертсом, бездоказательно утверждалось, что агенты шпионажа на Гавайях, включая американских граждан японского происхождения, пособничали ударным силам Нагумо. Два дня спустя ДеВитт сообщил о «колоссальном общественном мнении, которое сейчас формируется против японцев всех классов, то есть иностранцев и не иностранцев». Сам ДеВитт, которого Биддл назвал «склонным отражать взгляды последнего человека, с которым он разговаривал», вскоре поддался сирене слухов. Он дико заявил недоверчивому сотруднику Министерства юстиции, что все суда, выходящие из Колумбии, подвергались нападению подводных лодок, управляемых подпольными радистами в устье реки. Когда доказательств реальных атак не последовало, ДеВитт сослался на вымученную логику, согласно которой само отсутствие какой-либо диверсионной деятельности на Западном побережье доказывает существование организованного, дисциплинированного заговора в японском сообществе, хитроумно скрывающего свой удар до тех пор, пока он не будет нанесен с летальным эффектом. В феврале авторитетный обозреватель Уолтер Липпманн утверждал, что у военных властей есть доказательства радиосвязи между «врагом на море и вражескими агентами на суше» — обвинение, которое директор ФБР Дж. Эдгар Гувер уже сообщил Биддлу, было абсолютно беспочвенным. Радиотехник из Федеральной комиссии связи проверил «доказательства» электронных сигналов ДеВитта и объявил их чушью. Все 760 подозрительных радиопередач ДеВитта можно было объяснить, и ни одна из них не была связана со шпионажем. «Честно говоря, — заключил техник, — я никогда не видел организации [Западное командование обороны армии США], которая была бы настолько безнадежна, чтобы справиться с требованиями радиоразведки. Персонал неквалифицированный и необученный. Большинство из них — рядовые, умеющие читать всего десять слов в минуту… Это, мягко говоря, жалко».

Но к тому времени факты уже не защищали от нахлынувших страхов и предрассудков. «Ничьи конституционные права, — магически произнёс Липпманн, — не включают в себя право проживать и вести бизнес на поле боя». Несколько дней спустя коллега Липпманна Уэстбрук Пеглер вторил ему менее элегантно: «Японцы в Калифорнии должны быть под вооруженной охраной до последнего мужчины и женщины прямо сейчас, — писал Пеглер в своей широко читаемой колонке, — и к черту хабеас корпус, пока опасность не минует». К этому хору присоединились и откровенно расистские голоса. «Нас обвиняют в том, что мы хотим избавиться от япошек из эгоистических соображений», — заявил один из руководителей калифорнийской Ассоциации производителей и отгрузчиков овощей. «Мы можем быть честными. Так и есть. Вопрос в том, кто будет жить на Тихоокеанском побережье — белый человек или коричневый». Подталкиваемый подобными настроениями, в начале февраля 1942 года ДеВитт официально запросил полномочия на удаление всех японцев с Западного побережья. Он утверждал, что невозможно отличить лояльных от нелояльных в специфически чуждой и непостижимой японской общине. Единственным средством была массовая эвакуация. Тот же самый человек, который месяцем ранее говорил: «Американский гражданин, в конце концов, является американским гражданином», теперь заявил: «Японец есть японец…… Нет никакой разницы, является он американским гражданином или нет… Мне никто из них не нужен». [1205] В Министерстве юстиции несколько чиновников, в том числе Эдвард Дж. Эннис, директор отдела по борьбе с врагами-иностранцами, а также помощник Биддла Джеймс Х. Роу, пытались подавить эту иррационально нарастающую ярость. Роу осудил Липпманна и Пеглера как «стратеги в кресле и младшие люди „Джи“», чьи безрассудные обвинения «близки к тому, чтобы кричать „Пожар!“ в театре; и если произойдут расовые беспорядки, эти писатели понесут тяжелую ответственность». Генеральный прокурор Биддл сообщил военному министру Стимсону, «что Министерство юстиции ни при каких обстоятельствах не будет эвакуировать американских граждан». Но на судьбоносной встрече в гостиной вашингтонского дома генерального прокурора вечером 17 февраля мягкий и ученый Биддл сломался. Столкнувшись с помощником военного министра Джоном Дж. Маклоем и двумя армейскими офицерами, Эннис и Роу горячо доказывали, что просьба ДеВитта об эвакуации должна быть отклонена. Однако, не зная о том, что его подчинённые — новички в кабинете, не уверенные в своих силах в отношениях с Рузвельтом и потрясенные олимпийской фигурой Стимсона, Биддл ранее в тот же день сообщил военному секретарю по телефону, что он не будет возражать против рекомендации ДеВитта. Когда это стало ясно, Роу вспоминал: «Я был в таком бешенстве, что не мог говорить… Эннис чуть не плакал». Даже Стимсон испытывал серьёзные сомнения. «Японцев второго поколения можно эвакуировать, — писал он в своём дневнике, — либо в рамках полной эвакуации, предоставляя доступ в районы только по разрешениям, либо откровенно пытаясь выгнать их на том основании, что их расовые характеристики таковы, что мы не можем понять или даже доверять гражданским японцам. Последнее является фактом, но я боюсь, что его применение проделает огромную брешь в нашей конституционной системе». Несмотря на свои собственные оговорки и на шипящую оппозицию со стороны сотрудников Министерства юстиции, Стимсон посоветовал президенту разрешить ДеВитту действовать. Кабинет министров лишь вскользь обсудил этот вопрос. 19 февраля Рузвельт подписал указ № 9066. В нём Военному министерству предписывалось «определить военные районы… из которых могут быть исключены все лица». Прямой ссылки на японцев не требовалось. Когда Биддл вяло возразил, что приказ «непродуманный, ненужный и неоправданно жестокий», Рузвельт заставил его замолчать, ответив: «Это должно быть военное решение». [1206]

Первоначальный приказ не предписывал, что должно произойти с эвакуированными, и не исключал добровольного ухода. Около пятнадцати тысяч японцев решили покинуть запретную прибрежную зону Тихого океана в феврале и начале марта 1942 года, поселившись у родственников или друзей на Среднем Западе или Востоке. (Японцы, проживавшие за пределами Западного командования обороны, никогда не подлежали задержанию). Чтобы способствовать такому добровольному переселению, Рузвельт создал Управление по переселению военнослужащих и назначил его директором Милтона С. Эйзенхауэра, брата Дуайта Д. Эйзенхауэра. Но многие штаты в глубине страны дали понять, что миграция японцев на восток сулит беду. «Японцы будут висеть на каждой сосне», — предсказывал губернатор Вайоминга, если его штат станет местом их назначения. «Мы хотим, чтобы это была страна белых людей», — заявил генеральный прокурор Айдахо, призывая «поместить всех японцев в концентрационные лагеря». [1207]

27 марта ДеВитт положил конец добровольному уходу. Он издал «приказ о замораживании», запрещающий оставшимся японцам покидать военную зону Тихоокеанского побережья без разрешения. Вскоре последовали дальнейшие приказы явиться в «центры сбора», временные сооружения, включавшие ипподром Санта-Анита в Южной Калифорнии, где задержанные были забиты в наспех переоборудованные стойла для лошадей, пока их не переведут в постоянные «центры переселения». Ямато Итихаси, шестидесятичетырехлетний профессор истории из Стэнфорда японского происхождения, оказавшийся вовлеченным в принудительную эвакуацию, описал Санта-Аниту как «психически и морально депрессивное место», где «тысячи людей размещены в конюшнях, сохранивших запахи животных. В конюшне, где содержалась одна лошадь, теперь живут 5–6 человек… Нет никакого уединения. Короче говоря, общие условия плохи без всякого преувеличения; нас быстро превращают в настоящих оки». [1208]

Как и кочующие оки, японцы вскоре снова отправились в десять лагерей для переселенцев, один из которых находился в Арканзасе, а остальные были разбросаны по засушливым западным районам. Глубоко обеспокоенный таким поворотом событий, Эйзенхауэр подал в отставку с поста директора Управления по переселению военнослужащих. Он посоветовал своему преемнику, Диллону С. Мейеру, соглашаться на эту работу только в том случае, если совесть позволит ему спать по ночам. Его собственная, объяснил Эйзенхауэр, не позволяла. В течение нескольких недель более ста тысяч японцев были выселены из своих домов и лишены средств к существованию. В спешке отъезда практически не было предусмотрено защиты домов, ферм, предприятий и другого имущества. Только имущественные потери эвакуированных в конечном итоге исчислялись миллионами долларов, не говоря уже о духовном застое и потерянной зарплате, когда они томились в лагерях, странных оазисах вынужденного безделья в разгар военного бума.

Лагерь в Манзанаре, расположенный на бесплодных равнинах высохшего дна озера в калифорнийском округе Инио, принял первых эвакуированных в июне 1942 года. Несмотря на то, что Манзанар, как и все другие лагеря, был лучше временных центров сбора, он встретил вновь прибывших суровым напоминанием об их бедственном положении. Ограждение из колючей проволоки опоясывало территорию в шесть тысяч акров. Вторая линия забора ограждала жилой район площадью 560 акров. По периметру комплекса через равные промежутки стояли сторожевые вышки, прожекторы и пулеметные установки. Летняя жара делала неизолированные домики размером двадцать на двадцать футов практически непригодными для жизни, а зимний ветер заносил все песком пустыни. Тем не менее, как сообщал Итихаси, санитарные условия были удовлетворительными, а еда — хорошей, по крайней мере, по сравнению с Санта-Анитой.

Лагеря вскоре превратились в маленькие города, в которых царила напряженность, характерная для настоящих городов. В результате бунта в Манзанаре в конце 1942 года, вызванного гневом по поводу использования правительством «табуреточных голубей» для слежки за диссидентами, двое интернированных погибли, а восемь были тяжело ранены. «Вы не можете себе представить, как близки мы были к тому, чтобы расстрелять их всех из пулеметов», — сказал один из чиновников репортеру из Сан-Франциско. «Единственное, что нас остановило, — это последствия такого расстрела для япошек, державших наших ребят в Маниле и Китае». [1209] Но большинстве своём жители пытались наладить нормальную жизнь, насколько это было возможно. Они организовали газеты, рынки, школы, полицейские и пожарные службы. Фермеры ежедневно проходили через ворота в первом заборе, чтобы ухаживать за своими участками. Заключенные, готовые подвергнуться унизительному процессу допроса, чтобы доказать свою лояльность Соединенным Штатам, могли получить увольнительную для работы за вторым забором.

Когда в начале 1943 года Мейер сделал процесс допроса на лояльность обязательным для всех интернированных, многие из них вздрогнули. На вопрос, готовы ли они отказаться от верности японскому императору и служить в вооруженных силах Соединенных Штатов, несколько тысяч узников лагерей, оскорбленные намеком на то, что их предполагаемая лояльность связана с Японией, и подозревая, что их вербуют для самоубийственных миссий, ответили «нет» на оба вопроса. Восемьдесят пять сотен интернированных из этой группы «нет-нет», в основном молодые люди из числа нисей, были признаны нелояльными и отправлены в лагерь в Туле-Лейк, штат Калифорния. Среди тех, чья лояльность была подтверждена, около трех тысяч человек были набраны в 442-ю полковую боевую группу, полностью японское (сегрегированное) подразделение, отличившееся в боях в Италии. Постепенно стали освобождаться и другие лояльные интернированные. К середине 1944 года лагеря покинули уже двадцать пять тысяч человек. [1210]

Политика сегрегации лояльных и якобы нелояльных японских заключенных высветила некоторые из самых болезненных противоречий во всей схеме переселения и подвергла её особенно мощному юридическому оспариванию. «Когда сегрегация будет осуществлена, — проницательно спросил Итихаси у своего коллеги из Стэнфорда в середине 1943 года, — как американское правительство сможет продолжать оправдывать нынешнюю политику содержания лояльных граждан и иностранцев в центрах переселения? Это противоречит основополагающей причине массовой эвакуации». [1211]

Вопрос Итихаси уже не давал покоя многим в Вашингтоне. Беспокойная совесть Биддла продолжала беспокоить его, и он настаивал на ускоренном освобождении из лагерей. Все остальное, сказал он Рузвельту в конце 1943 года, «опасно и противно принципам нашего правительства». Министр внутренних дел Гарольд Икес в июне 1944 года посоветовал президенту, что «дальнейшее содержание этих невинных людей в центрах переселения станет пятном на истории этой страны». Даже Стимсон высказался за «освобождение тех, кто прошел проверку и был признан лояльным», но с существенной оговоркой добавил, что «сомневается в целесообразности делать это… до президентских выборов 1944 года». Рузвельт согласился. Он опасался шума, который могут поднять возвращающиеся японцы, особенно в Калифорнии, имеющей большой электоральный вес. На данный момент освобождение будет продолжаться только в сознательно контролируемом темпе улитки. [1212]