Чтение онлайн

Две недели спустя Рэндольф и делегация афроамериканских лидеров, включая Уолтера Уайта, исполнительного секретаря Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP), прибыли в Белый дом. Рэндольф и Уайт были ветеранами многих подобных встреч в Овальном кабинете, на которых смиренные представители негров разыгрывали сцену из времен рабства, смиренно умоляя босса в Большом доме о тех милостях, которые он сочтет нужным оказать. Рэндольф присутствовал на одной незабываемой встрече в 1925 году, когда Калвин Кулидж стойко выслушал речь Уильяма Монро Троттера о вреде линчевания, а затем бесстрастно пожелал гостям доброго дня, после чего Троттер и другие негры покорно удалились. Франклин Рузвельт был более сердечен, чем печально известный неразговорчивый Кулидж, но на самом деле за первые два срока он мало что сделал, чтобы изменить основной характер этих пустых церемоний, и очень мало, чтобы улучшить положение чернокожих американцев. Хотя Элеонора обратилась к чёрной Америке, а такие видные «новые курсовики», как Гарольд Икес и Гарри Хопкинс, делали жесты в сторону расового равенства, Рузвельт, как и все президенты со времен Реконструкции, не проявлял значительной активности в интересах чернокожих.

Накануне Второй мировой войны жизнь большинства афроамериканцев мало чем отличалась от той, в которую их предки, получившие свободу, были обречены после Гражданской войны. В эпоху урбанизации чернокожие американцы оставались сельским народом. Три из каждых четырех негров по-прежнему проживали на Юге, являясь самыми бедными жителями самого бедного региона страны. Джим Кроу заставлял их с опаской пробираться через дряхлые проплешины южного белого общества, находясь далеко за пределами американского мейнстрима. Три четверти взрослых чернокожих не закончили среднюю школу. Каждый десятый не имел никакого школьного образования, а многие были функционально неграмотны. Чернокожие вели более короткую и нездоровую жизнь, чем белые, и работали на более тяжелых и гораздо менее прибыльных работах. Они зарабатывали в среднем 39 процентов от того, что зарабатывали белые. Почти девять из десяти чернокожих семей прозябали на доходы ниже федерального порога бедности. Большинство работающих чернокожих мужчин были заняты в неквалифицированных профессиях. Треть из них были издольщиками или фермерами-арендаторами. Гораздо больший процент чернокожих женщин, чем белых, работали за зарплату, в большинстве своём в качестве домашней прислуги или батраков. Негры были политически безголосыми на всем Юге; менее 5% чернокожих, имеющих право голоса, в штатах старой Конфедерации могли воспользоваться самым главным правом демократии — правом голоса. [1225]

Продолжающаяся изоляция чернокожих американцев стала до боли очевидной, когда военная мобилизация начала избавляться от мрака депрессии. Руководство и рабочие объединили свои усилия, чтобы исключить чернокожих работников из числа тех, кто пользовался благами военного бума. «Мы не будем нанимать негров», — категорически заявил президент North American Aviation. «Это противоречит политике компании». Корпорация Standard Steel из Канзас-Сити заявила: «У нас не было ни одного негритянского рабочего в течение двадцати пяти лет, и мы не планируем начинать это делать сейчас». В Сиэтле районный организатор Международной ассоциации машинистов поставил в известность авиастроительную компанию «Боинг», что «от рабочих потребовали многих жертв в этой войне», но «жертва» в виде допуска чернокожих к членству в профсоюзе «слишком велика». Что касается вооруженных сил, то армия сознательно копировала модели гражданского общества, ограничивая чернокожих военнослужащих сегрегированными подразделениями и назначая основную их часть на небоевую службу и строительные работы. В 1940 году в регулярной армии было всего пять чернокожих офицеров, трое из которых были капелланами. Военно-морской флот принимал чернокожих только в качестве подсобных рабочих, поваров и стюардов; ни один чернокожий не учился в белоснежном Аннаполисе. Элитные службы воздушного корпуса и морской пехоты вообще отказывали чернокожим в приёме на службу. [1226]

Когда Рэндольф и его коллеги повторно изложили эти вопросы президенту на встрече 27 сентября, тот подействовал своим обычным обаянием, и маленькая делегация уехала, сияя чувством удовлетворения. Но всего две недели спустя помощник Рузвельта объявил, что «политика Военного министерства не предусматривает смешения цветного и белого рядового состава в одних и тех же полковых организациях». [1227]

Рэндольф был ошеломлен. Именно для того, чтобы положить конец сегрегации в армии, он отправился в Белый дом, и ему казалось, что Рузвельт отнесся к нему с пониманием. Преданный и разгневанный, Рэндольф принял историческое решение. «Приставания к президенту и конференции ни к чему не приведут», — сказал он своему соратнику. Вместо этого пришло время вывести кампанию за права негров на улицы. Целью должна была стать не просто десегрегация в армии, но и, что ещё важнее, рабочие места в оборонной промышленности. «Я думаю, мы должны собрать 10 000 негров для марша протеста на Вашингтон, пройти маршем по Пенсильвания-авеню», — сказал он одному из помощников. Это было зажигательное предложение. Рэндольф предлагал покончить с тактикой уговоров и петиций и навязать правительству массовую публичную демонстрацию силы негров. Его меньше волновали формальные юридические права на Юге — традиционная задача чернокожих лидеров, — чем возможности трудоустройства в возрождающейся промышленной экономике. Более того, Рэндольф представлял себе полностью чёрную демонстрацию. «Мы не будем призывать наших белых друзей маршировать с нами», — объявил он. «Есть вещи, которые негры должны делать в одиночку». Стратегия и цели Рэндольфа предвосхитили и вдохновили движение за гражданские права в послевоенную эпоху, но в 1941 году богатые перспективы этого будущего были ещё завуалированы, а дерзкая новизна идеи Рэндольфа привела в ужас других негритянских лидеров. «Это всех до смерти напугало», — вспоминал один из них. «Питтсбургский курьер», самая тиражная негритянская газета, назвал её «сумасбродным предложением». NAACP Уайта оказала лишь вялую поддержку. Но Рэндольф настаивал, и тысячи чернокожих мужчин и женщин с энтузиазмом откликнулись. По мере того как идея марша разгоралась в чёрном сообществе, Рэндольф расширял свои планы. К концу мая его движение «Марш на Вашингтон» призывало сто тысяч негров прийти в столицу 1 июля. «Я призываю негров повсюду, — провозгласил он, — собраться для эпохального марша». [1228]

Перспектива появления ста тысяч негров на улицах столицы взволновала и Франклина Рузвельта. Он побудил Элеонору написать письмо, в котором предупредил Рэндольфа, что «ваша группа совершает очень серьёзную ошибку». 13 июня президент вызвал к себе главу Национальной молодежной администрации Обри Уильямса, либерального южанина с хорошими связями в чёрной общине, и велел ему «ехать в Нью-Йорк и попытаться отговорить Рэндольфа и Уайта от этого марша. Возьмите миссис, Фиорелло [Ла Гуардиа, мэр Нью-Йорка] и Анну [Розенберг, члена Совета социального обеспечения] и добейтесь его прекращения». Уильямс не справился со своей миссией, но в результате состоялась ещё одна встреча Рэндольфа с президентом в Белом доме 18 июня. Оставалось менее двух недель до того, как участники марша должны были выйти на Пенсильвания-авеню. [1229]

Рузвельт начал заседание со своей обычной настойчивости, неуместно поинтересовавшись, в каком гарвардском классе учится Рэндольф. «Я никогда не учился в Гарварде, господин президент», — невозмутимо ответил Рэндольф. «Ну, Фил, что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил наконец Рузвельт. Издать указ, запрещающий дискриминацию на оборонных заводах, — ответил Рэндольф. «Вы знаете, что я не могу этого сделать», — сказал Рузвельт. «В любом случае, я не смогу ничего сделать, если вы не отмените этот ваш марш. Такие вопросы нельзя решить с помощью кувалды». Он сожалеет, сказал Рэндольф, но без исполнительного приказа марш состоится, как и было запланировано. Рузвельт заявил, что в политику президента Соединенных Штатов не входит, чтобы им управляли с пистолетом наперевес. «Отмените это», — отрывисто сказал он, — «и мы ещё поговорим». Но Рэндольф не был Троттером и спокойно стоял на своём. Фиорелло Ла Гуардиа наконец вышел из тупика.

«Джентльмены, — сказал он, — очевидно, что мистер Рэндольф не собирается отменять марш, и я предлагаю всем нам начать поиск формулы». [1230]

Формула обрела форму Исполнительного приказа 8802, изданного 25 июня 1941 года. «Не должно быть дискриминации при найме работников оборонной промышленности или правительства по признаку расы, вероисповедания, цвета кожи или национального происхождения», — провозглашалось в нём, а работодатели и профсоюзы были обязаны «обеспечить полное и равноправное участие всех работников в оборонной промышленности». Вновь созданный Комитет по справедливой практике трудоустройства (FEPC) был уполномочен расследовать жалобы и принимать меры по исправлению ситуации. По иронии судьбы, в нём не упоминалось о сегрегации в вооруженных силах — вопросе, который изначально волновал Рэндолфа. Тем не менее приказ стал впечатляющей победой для Рэндольфа и определил важнейший поворот в истории афроамериканцев. Как отмечала одна негритянская газета, он «продемонстрировал сомневающимся Томасам среди нас, что только массовые действия могут открыть двери, воздвигнутые против чёрного меньшинства Америки». В негритянской общине нарастало воинственное настроение. Бывшие «сомневающиеся Томасы» из «Питтсбургского курьера» теперь призывали к кампании «Двойное V» — «победа над нашими врагами дома и победа над нашими врагами на полях сражений за рубежом». Кризис, связанный с войной, представлял прекрасную возможность, утверждал «Курьер», «убедить, смутить, заставить и пристыдить наше правительство и нашу нацию… к более просвещенному отношению к десятой части своего народа». За время войны численность NAACP выросла почти в десять раз и достигла примерно полумиллиона членов. Более воинственный Комитет (позже Конгресс) расового равенства (CORE) начал в 1942 году проводить межрасовые демонстрации, чтобы заставить десегрегацию ресторанов, театров и муниципальных автобусных линий. Показательно, что в 1944 году пикетчики у одного из ресторанов Вашингтона несли плакаты с надписями: «Вы за путь Гитлера или за американский путь?» и «Мы умрем вместе. Давайте есть вместе». [1231]

Было бы слишком много говорить о том, что Исполнительный приказ № 8802 стал второй Прокламацией об эмансипации. Тем не менее, пусть и нехотя, Франклин Рузвельт вернул нацию на дорогу свободы, которую Авраам Линкольн открыл в разгар другой войны три четверти века назад. В течение семи десятилетий эта дорога оставалась нехоженой. Теперь, впервые со времен Реконструкции, федеральное правительство открыто взяло на себя обязательство выполнить хотя бы некоторые обещания американской жизни для чернокожих граждан. Исполнительный приказ № 8802, пришедший в момент, когда открывались возможности для улучшения экономического положения и социальной мобильности, раздул растущее пламя воинственности чернокожих и положил начало цепи событий, которые в конечном итоге раз и навсегда покончат с сегрегацией и откроют новую эру для афроамериканцев.

Приманка рабочих мест в оборонной промышленности и гарантия хотя бы частичной защиты со стороны федеральных властей спровоцировали огромный исход чернокожих с Юга, который по своим масштабам в итоге сравнялся с огромными миграциями европейцев в начале века. За годы войны регион покинуло около семисот тысяч чернокожих граждан. В каждом месяце 1943 года десять тысяч негров, в основном из Техаса и Луизианы, стекались в один только Лос-Анджелес. Ещё миллионы покинули Юг в течение двух послевоенных десятилетий, наконец-то освободившись от удушающей хватки короля Хлопка и желая участвовать в индустриальной экономике. В течение трех десятилетий после Перл-Харбора большинство чернокожих проживало за пределами штатов старой Конфедерации, и они больше не работали в сельском хозяйстве и в сфере бытового обслуживания. [1232]

Война дала принципу кумуляции Мюрдаля новое широкое поле для положительного воздействия. Опыт Сибил Льюис был типичным. Когда оборонное производство стало набирать обороты, Льюис оставила работу горничной в Сапулпе (штат Оклахома) за 3,50 доллара в неделю и отправилась в Лос-Анджелес, где устроилась клепальщицей в Lockheed Aircraft за 48 долларов в неделю. «Когда я получила свою первую зарплату, я никогда раньше не видела столько денег, — вспоминала она, — даже в банке, потому что я никогда не была в банке слишком часто». На сборочном цехе Lockheed она работала в паре с «большой сильной белой девушкой с хлопковой фермы в Арканзасе». Как и для многих белых женщин на заводе, для её коллеги по работе «сказать „ниггер“ было просто образом жизни. Многие из них никогда не были рядом с негром, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к нему». Но совместная работа означала, что «нам обоим пришлось относиться друг к другу так, как мы никогда раньше не относились. Хотя у нас были различия, мы оба научились работать вместе и разговаривать вместе». Повторяясь в тысячах и тысячах рабочих мест военного времени, такие обыденные встречи, как встреча Сибил Льюис с её коллегой из Арканзаса, начали стирать стереотипы, укоренившиеся в условиях сегрегации. «Мы узнали, что, несмотря на вражду и обиды, мы можем открыться друг другу и найти общий язык… Она узнала, что негры тоже люди, а я увидел в ней человека, и мы оба от этого выиграли». Оглядываясь назад много лет спустя, Льюис вспоминала, что в Калифорнии она «увидела, что чернокожие женщины работают на многих работах, которых я никогда не видела на Юге… Я увидела, что чернокожих принимают в школьную систему и принимают на другие виды работ, на которые их раньше не принимали… Если бы не война, я не думаю, что чернокожие были бы в том положении, в котором они находятся сейчас», — заключила она. «Некоторые люди никогда бы не покинули Юг. Им не за чем было бы переезжать». Льюис поступила в колледж, стала государственным служащим и вошла в средний класс. «Война, — сказала она, — изменила мою жизнь». [1233]

Не все истории заканчивались так же счастливо, как у Льюиса. Великая чёрная гегира, смешиваясь с потоком белых мигрантов военного времени, иногда взрывалась в жестокие беспорядки. В грохочущих, переполненных центрах военного производства мелкие трения между людьми, которых объединяло лишь то, что они были кочевниками, приехавшими на войну, могли перерасти в уродливые столкновения. Конкуренция за дефицитное жилье в Детройте в 1942 году привела к тому, что белая толпа, размахивая камнями и дубинками, помешала трем чёрным семьям переехать в дом Соджорнер Трут — напряженная репетиция гораздо более кровавого противостояния в Детройте годом позже. «Забастовки ненависти» были обычным явлением на оборонных предприятиях, как, например, когда белые работницы закрыли завод Western Electric в Балтиморе, чтобы не делить комнату отдыха со своими чернокожими коллегами. В Мобиле, штат Алабама, разбухшем от наплыва сорока пяти тысяч желающих получить военную работу, белые рабочие верфи устроили бунт в 1943 году из-за повышения чернокожих сварщиков, серьёзно ранив одиннадцать негров. В Бомонте, штат Техас, страдавшем от нехватки жилья и школ, белые бесчинствовали в чёрных кварталах, убив двух негров и ранив десятки других. Не все подобные вспышки были направлены против чернокожих. В июне 1943 года банды солдат и моряков бродили по улицам Лос-Анджелеса, нападая на мексикано-американскую молодёжь в огромных костюмах, известных под названием «zoot suits».