Чтение онлайн

ЕСЛИ ВОЙНА и начала вытеснять Джима Кроу со сцены американской истории, то она вывела на неё другого мифического персонажа: Рози Клепальщица. В отличие от Джима Кроу, родившегося в антебеллумском Дикси и прожившего более века, Рози была ребёнком войны с неопределенным будущим. Своим именем она обязана не спонтанному народному употреблению, а пропагандистским кампаниям Военной комиссии по трудоустройству, призванным привлечь женщин к работе на военных заводах. «У Рози есть парень, Чарли; Чарли, он морской пехотинец», — гласила песенка военного времени:

Как и Джим Кроу, Рози была вымышленным символом сложной социальной реальности, которая не поддавалась четкому описанию. Рози, одетая в джинсовую одежду, владеющая инструментами и умеющая добиваться своего, должна была олицетворять почти девятнадцать миллионов женщин, которые в то или иное время работали за зарплату во время войны. На самом деле она олицетворяла очень немногих из них. Она, безусловно, была несовершенной эмблемой для 350 000 женщин, которые носили форму в Женском вспомогательном армейском корпусе (WAACs или WACs после того, как «вспомогательный» был исключен в 1943 году), в Женской добровольной чрезвычайной службе военно-морского флота (WAVES), Женская вспомогательная служба пилотов (WASPS) в авиации, SPARS в береговой охране (от латинского девиза службы — Semper Paratus) или безымянное женское отделение морской пехоты. Рози также не стала хорошим плакатом для многих миллионов женщин, которые работали не за зарплату, а в качестве добровольцев в военных программах — упаковывали хирургические повязки Красного Креста, развлекали солдат в приемных пунктах или служили контролерами цен в OPA. Даже для решительного меньшинства американок, получавших зарплату в гражданской экономике военного времени, Рози была вводящим в заблуждение символом, хотя и тем, чья героическая фигура наложила свой отпечаток на воспоминания о войне.

Накануне Перл-Харбора в стране было занято почти двенадцать миллионов женщин, большинство из которых стали жертвами или бенефициарами традиционной профессиональной сегрегации по половому и расовому признакам. Девяносто процентов всех работающих женщин в 1940 году относились всего к десяти категориям занятости. Если они были чернокожими или латиноамериканками, то, скорее всего, являлись домашней прислугой, ведя нищенский образ жизни в свободной задней комнате, зависящей от доброй воли работодателя. Белые женщины, которые работали, скорее всего, занимались преподаванием, медсестринским делом, социальной работой и государственной службой — профессиями, в значительной степени защищенными от депрессии, которые обеспечивали необычную степень гарантии занятости в 1930-х годах. Меньшинство или белые, эти довоенные работницы, как правило, были одиноки. Следуя обычаям, сохранившимся с XIX века, молодые женщины обычно работали несколько лет, а затем уходили с работы, выходя замуж, что в конечном итоге и делало большинство из них. В 1940 году почти половина всех незамужних женщин имела оплачиваемую работу, но только 15% от гораздо большего числа замужних женщин, и лишь 9% матерей с детьми до шести лет. Эти цифры отражают некоторые удивительно упрямые представления о сексуальных ролях, которые военный кризис лишь слегка сместил.

Уже в 1942 году стало очевидно, что даже сокращение призыва в рамках мобилизации девяноста дивизий приведет к тому, что промышленная экономика будет испытывать нехватку рабочей силы. Необходимо было найти новых рабочих. Некоторые пришли из-за пределов страны. В июле Соединенные Штаты и Мексика заключили соглашение по образцу аналогичного соглашения времен Первой мировой войны. Своё название оно получило от испанского слова «брасеро», означающего «ручной рабочий». В рамках программы «Брасеро» более двухсот тысяч мексиканцев получили лицензии на временную работу по контракту. Они обслуживали железнодорожные пути на Юго-Западе и собирали картофель в Айдахо, фрукты, сахарную свеклу, помидоры и салат-латук в Калифорнии, яблоки и пшеницу в Вашингтоне. (Кислые воспоминания о плохом обращении с мексиканскими рабочими во время Первой мировой войны породили «Техасское условие», которое на некоторое время исключило Техас из программы «Брасеро»). Но рабочие-иммигранты были лишь частичным решением проблемы. Необходимо было также задействовать незанятые резервы домашней рабочей силы. «В некоторых общинах, — сказал президент в своей беседе у камина в День Колумба в 1942 году, — работодатели не любят нанимать женщин. В других они неохотно нанимают негров… Мы больше не можем позволить себе потакать таким предрассудкам и практике». Он мог бы добавить, что многие женщины, особенно замужние, сами не любят работать по найму. К началу войны три четверти всех женщин трудоспособного возраста находились «дома». Подавляющее большинство из них оставались там и по окончании войны. В Великобритании и Советском Союзе, напротив, эти пропорции были почти полностью противоположными. Там более 70 процентов женщин во время войны трудились вне дома, многие из них были призваны в армию недобровольно. [1243]

Многие, в том числе и журнал Fortune, выступали за то, чтобы призвать американских женщин, сидящих дома, на промышленную службу. Но здесь, как и во многих других областях жизни военного времени, Америка была избавлена от подобных принудительных мер. Вместо этого правительство и промышленность организовали рекламные кампании, используя образ строптивой, но стильной Рози, чтобы убедить женщин добровольно покинуть кухню и швейный стол и отправиться на фабрику. Более шести миллионов женщин откликнулись. К концу войны почти девятнадцать миллионов женщин работали — больше, чем когда-либо в истории США. Однако даже этот всплеск при ближайшем рассмотрении выглядит не столь драматично. Примерно половину из этих шести миллионов новых участниц составили молодые женщины, окончившие школу, которые в любом случае пришли бы на работу. Число тех, кто откликнулся на призыв трубы и вошёл в военную экономику сверх «нормального» увеличения, связанного с ростом населения и взрослением, оценивается в 2,7–3,5 миллиона человек. [1244]

Около двух миллионов женщин — никогда не превышавших 10 процентов работниц в военное время — действительно трудились на оборонных заводах. Почти полмиллиона работали в авиационной промышленности. На некоторых авиазаводах Западного побережья они составляли почти 50 процентов рабочей силы. Ещё 225 000 человек работали в судостроении. Следуя патриотическому примеру знаменитой кинозвезды Вероники Лейк, женщины закалывали волосы, чтобы они не лезли в механизмы, меняли платья на брюки, носили обеды в бумажных пакетах (жестяные ведерки считались неженственными), управляли кранами и тракторами, краснели и корчились от окликов и волчьего свиста своих коллег-мужчин — и помогали строить тысячи кораблей, танков и самолетов. Однако лишь немногие из них сверлили заклепки — относительно высококвалифицированная работа, для которой работодатели не желали обучать работников, которых они считали временными и краткосрочными сотрудниками. Вместо этого руководители оборонных заводов обычно использовали женщин так, как американский менеджмент традиционно использовал неопытных рабочих, — «тейлоризируя» производственные процессы до отдельных и повторяющихся функций, которые не требовали особых навыков и минимального обучения. Эта практика была широко известна на верфях, где низкоквалифицированная сварка стала типичной женской работой. Столкнувшись с такими условиями труда, неудивительно, что большинство женщин в ходе опроса 1943 года заявили, что не согласились бы работать на военном заводе, или что текучесть кадров и прогулы среди женщин-работниц оборонной промышленности были в два раза выше, чем среди мужчин. Женщины занимали всего 4,4 процента военных рабочих мест, классифицируемых как квалифицированные, и гораздо меньший процент руководящих должностей. Одинокая женщина-инженер в компании Lockheed Aircraft вспоминала, как ей было трудно завоевать уважение коллег-мужчин. «Если я говорю, что надо делать так, они меня не слышат». Только «если я говорю „Черт возьми…“, они обращают внимание». [1245]

Поэтому Рози Клепальщицу уместнее было бы назвать Венди Сварщица, или, что ещё более уместно, Салли Секретарь, или даже, как показали события, Молли Мама. Несмотря на резкое увеличение числа женщин в тяжелой промышленности, в соответствии с историческими тенденциями, гораздо большее число новых женщин, поступивших на работу в военное время, занялись канцелярской и обслуживающей деятельностью, и здесь успехи женщин оказались гораздо более прочными. В конце войны число женщин, занятых на производстве, резко сократилось. Судостроение фактически прекратилось, уволив сотни тысяч женщин (а также чернокожих, что жестоко прервало их первый выход на промышленную работу). Женщины массово покидали авиационную и автомобильную промышленность. В военное время каждая четвертая работница автопрома была женщиной, а в 1946 году — только каждая двенадцатая. К 1947 году доля работающих женщин, занятых в «синих воротничках», стала меньше, чем в начале войны — 24,6% против 26,2% в 1940 году. Будущее женского труда лежало не в тяжелой промышленности военного времени, которой суждено было утратить своё относительное значение в послевоенной экономике, а в бурно развивающихся профессиях в сфере обслуживания, которые в течение десятилетия после окончания войны затмили фабричную работу в качестве основного источника занятости в стране. Например, в банковской сфере, которая до войны была полностью мужским бастионом, к 1950 году работало больше женщин, чем мужчин, включая большинство кассиров и 15% менеджеров среднего звена. [1246] Коэффициент участия женщин в рабочей силе, медленно повышавшийся на протяжении столетия и достигший 26% в 1940 году, резко вырос до 36% в 1944 году, а затем быстро снизился до 28% в 1947 году, вернувшись в соответствии с давними историческими тенденциями. Важным предвестником будущего стало то, что к 1944 году замужние женщины впервые составили большинство работающих женщин. Как правило, это были женщины старше тридцати пяти лет, которые уже выполнили свои обязанности по воспитанию детей. Многие женщины хотели продолжать работать по окончании войны, и некоторые так и поступили. Но многие из них были уволены, под давлением работодателей и профсоюзов, чтобы уступить своё место за рабочим столом вернувшимся ветеранам. Поразительно, но гораздо большее число уволилось по собственному желанию, и их причины оказались весьма поучительными для понимания настроений нации в военное и послевоенное время. Среди бывших женщин-военнослужащих, опрошенных Бюро переписи населения в 1951 году, половина назвала «семейные обязанности» основным мотивом ухода с работы. Углубленные интервью с выборкой женщин, родивших в 1946 году, оказались ещё более показательными. Лишь 8% считали, что уход с военной работы — это жертва; 16% испытывали смешанные чувства; но подавляющее большинство — 76% — положительно оценили переход от работы к материнству.

Подобные взгляды проявлялись и в военное время. В объявлениях о приёме на работу подчеркивалось, что женщины нанимаются только «на время». Опросы военного времени неоднократно показывали, что большинство как женщин, так и мужчин не одобряют работающих жен и ещё больше осуждают работающих матерей. Алармисты утверждали, что полчища детей-«подкидышей», оставленных на произвол судьбы работающими матерями, растут психологически отсталыми и даже склонными к преступности. Но разговоры о подростковой преступности военного времени и даже, как выяснилось, о долгосрочном характерологическом ущербе для детей работающих матерей были сильно преувеличены — не в последнюю очередь потому, что относительно небольшое число матерей маленьких детей вообще работали во время войны. Поразительной демонстрацией сохранения традиционных культурных норм стало то, что процент работающих матерей с детьми до шести лет в военное время почти не увеличился — с 9% в 1940 году до 12% в 1944 году. Тридцать одна сотня детских садов, построенных правительством для работающих матерей, работали на одну четверть мощности, обслуживая всего 130 000 детей. Что касается долгосрочных психологических последствий для детей Рози, то одно послевоенное исследование пришло к выводу, что «нет никаких доказательств того, что занятость матери повлияла на развитие личности детей неблагоприятным образом». [1247]

«Изменились ли глубинные общественные ценности [во время Второй мировой войны]?» — задается вопросом историк Д’Энн Кэмпбелл. Что касается женщин, то она дает ироничный, но беспристрастный ответ. «Да. Американцы сильнее, чем в предыдущие эпохи, подчеркивали главенство семьи и детей в своей жизни». Как провозгласил журнал Ladies’ Home Journal в 1944 году, «Материнство снова в моде». Уровень брачности, снизившийся в годы депрессии, стремительно вырос в военное десятилетие. В 1942 году он достиг самого высокого уровня с 1920 года. К концу войны доля американских женщин, состоящих в браке, была выше, чем когда-либо в течение столетия, а средний возраст вступления в брак снизился до исторического минимума. Рождаемость также резко возросла. В 1943 году родилось больше детей, чем в любой предыдущий год столетия, что стало самым высоким показателем рождаемости (детей на тысячу женщин детородного возраста) с преддепрессивного 1927 года. В первые послевоенные годы среднее число детей на семью выросло с двух до трех, поскольку Рози и её сестры оставили военные работы, чтобы стать матерями легендарного поколения бэби-бума, чье статистическое происхождение фактически датируется 1940 годом. По иронии судьбы, непосредственным наследием войны для американских женщин стало активное возрождение натализма и того, что Бетти Фридан позже назовет женской мистикой домашнего очага и материнства. [1248]

Дни Джима Кроу были сочтены к 1945 году, потому что война высветила противоречие между исповедуемыми Америкой ценностями и её реальным поведением. В отличие от этого, день Рози в конце войны все ещё оставался в будущем, потому что её поведение во время войны ещё не было санкционировано сдвигом в социальных ценностях, а ценности оказались гораздо менее изменчивыми, чем поведение. Однако Рози породила собственную мистику. Её образ сильной, умелой, орудующей инструментами женщины надолго запечатлелся в коллективной памяти нации. Он вдохновил последующее поколение женщин бросить вызов сексуальным стереотипам и потребовать того, чего у Рози никогда не было: экономической свободы и семейной безопасности, ребёнка и зарплаты, места работы и места, которое можно назвать домом, а не одного или другого. Таким образом, Рози продолжала заниматься своей культурной работой и после того, как положила свой заклепочный пистолет. Отзвуки, которые она вызвала в американской культуре, — лишь один из многих примеров того, как эхо войны будет звучать в течение многих лет после прекращения стрельбы.

В ДЕНЬ ВЫБОРОВ, 3 ноября 1942 года, бои на далёком Гуадалканале зашли в тупик. Транспорты с американскими войсками, направлявшиеся в Северную Африку, все ещё находились в море. Дома царили суета и неразбериха — неизбежные последствия программы мобилизации, которая перевернула миллионы людей, но пока принесла больше раздражения и недовольства, чем танков и пуль. Разочарование и мобильность сговорились, чтобы удержать многих избирателей от участия в выборах. Всего двадцать восемь миллионов человек проголосовали, что на семь миллионов меньше, чем на последних выборах в 1938 году, и на двадцать два миллиона меньше, чем в 1940 году. Демократы потерпели поражение. Республиканцы получили сорок семь мест в Палате представителей и семь мест в Сенате, а также губернаторские посты в нескольких ключевых штатах, включая электоральный колосс Нью-Йорк, где победу одержал молодой Томас Э. Дьюи. Проведенный после выборов анализ объясняет успехи гоп-группы низкой явкой, а также тлеющим недовольством — недовольством разросшейся правительственной бюрократией, особенно назойливым Управлением цен, и особенно горьким недовольством тем, что дядя Сэм по-прежнему не в состоянии наложить перчатку на своих врагов. Если бы «африканская кампания предшествовала выборам, а не следовала за ними», — считает секретарь Демократического национального комитета, — «результаты были бы другими». [1249]