Чтение онлайн

ИНТЕРНИРОВАНИЕ ЯПОНЦЕВ оскорбило американские идеалы справедливости. И все же в каком-то смысле суровое обращение с японцами было не меньшей аномалией, чем два бомбовых налета Фудзиты, а конечная судьба нисеев может быть воспринята как более типичная для влияния войны на многих американцев. Хронический дискомфорт правительственных чиновников по поводу собственной политики, а также очевидная осторожность и даже неприязнь, с которой Верховный суд рассматривал дела об эвакуации, свидетельствуют о необыкновенной неловкости, с которой американская культура пыталась примириться с эпизодом интернирования. То, что произошло с японцами, вызвало особую тревогу в Америке военного времени именно потому, что так громко высмеивало лучший образ нации как толерантно-инклюзивного, справедливо мыслящего общества «плавильного котла» — образ, который долго лелеялся в национальной мифологии и который мощно усилился в результате ярко выраженного расового конфликта, которым была Вторая мировая война.

Умышленное нагнетание этого образа началось задолго до Перл-Харбора. Ссылаясь на контрастный пример гитлеровской кампании против евреев, Франклин Рузвельт на протяжении 1930-х годов намеренно ссылался на религиозную терпимость как на отличительную американскую черту, которая определяет разницу между американцами и их противниками и определяет саму суть американского характера. С особым красноречием он отметил «свободу каждого человека поклоняться Богу по-своему» в качестве одной из «основных свобод человека» в своём знаменитом обращении «Четыре свободы» в январе 1941 года. Он снова и снова развивал эту тему в течение нескольких недель после Перл-Харбора. Помните нацистский приём: «Натравливайте расу на расу, религию на религию, предрассудки на предрассудки. Разделяй и властвуй! Мы не должны позволить этому случиться здесь», — заявил он в январе 1942 года. В своём обращении «О положении дел в стране» в том же месяце он предупредил: «Мы должны быть особенно бдительны против расовой дискриминации в любых её уродливых формах. Гитлер снова попытается посеять недоверие и подозрительность между одним человеком и другим, одной группой и другой, одной расой и другой». [1220]

Эти чувства были не просто ритуальными заклинаниями прагматичного лидера военного времени, возглавляющего народ, пользующийся дурной славой. Бесчисленное множество американцев разделяли их, и многие делали это публично. В военное время возникло несколько межконфессиональных и межрасовых групп. В июне 1940 года более ста видных социологов сформировали Комитет национального морального духа для продвижения идеи, как сказал историк Генри Стил Коммагер, «что американский народ — это нация». Посетители Всемирной выставки в Нью-Йорке в 1940 году стекались к «Американскому общему», павильону, освобожденному Советским Союзом после заключения нацистско-советского пакта и переоборудованному для демонстрации того, что в пресс-релизе называлось «смешанными традициями» американского народа — современная идиома для старой идеи: e pluribus unum. Повсеместное распространение этого чувства накануне войны было проиллюстрировано сагой «Баллада для американцев», сентиментально-патриотической одиннадцатиминутной кантатой, изначально написанной для левацкого ревю Federal Theater Project в 1937 году и в итоге использованной для открытия республиканского президентского съезда в 1940 году.

«Я американец?» — спрашивается в песне.

Когда великий негритянский бас-баритон Поль Робсон исполнил «Балладу» по радио в 1939 году, аудитория студии CBS почти двадцать минут кричала, кричала и браво кричала. Благодарные абоненты в течение двух часов заклинивали коммутатор телекомпании.

Голливуд, поощряемый Бюро кинофильмов Управления военной информации, создал бесчисленное количество кинопортретов американцев военного времени, представляющих себя как народ одновременно разнообразный и единый, что стало клише в образе легендарного пехотного стрелкового подразделения Второй мировой войны, неизменно изображаемого как веселый питомник товарищеского азарта, в перекличке которого объявляется необычайно разнообразный список экзотических этнических фамилий. [1221]

Ничто лучше не демонстрирует особый накал инклюзивных настроений военного времени, чем публикация замечательной книги в тот самый год, когда было вынесено решение по делу Корематсу: Книга Гуннара Мюрдаля «Американская дилемма: проблема негров и современная демократия» (An American Dilemma: The Negro Problem and Modern Democracy). Мюрдаль был блестящим молодым шведским экономистом, которому корпорация Карнеги поручила провести всестороннее исследование положения американских негров. Он начал свои исследования в 1938 году, проехав по Югу на большом «Бьюике» вместе со своим чернокожим американским коллегой Ральфом Бунче. (Чтобы избежать неприятностей, Бунче выдавал себя за шофера Мюрдаля.) Начало войны замедлило, но не остановило его исследования. Что ещё более впечатляет, ни Мюрдаль, ни корпорация Карнеги не дрогнули от публикации, когда проект был завершён в 1944 году, когда боевые действия ещё продолжались. Выход книги в том же году отражал их уверенность в том, что даже в разгар глобальной войны, а может быть, именно из-за войны, американский народ готов выслушать подробный отчет о самой болезненной социальной проблеме своей страны — расовой. «Книга была опубликована в самые тревожные месяцы войны. Я не знаю другой страны, где такое могло бы произойти», — вспоминал Мюрдаль. Книга «Американская дилемма» быстро стала бестселлером, подтвердив интуицию Мюрдаля и его спонсоров. [1222]

Книга Мюрдаля была, по сути, светской проповедью. В своём двухтомном, пятнадцатисотстраничном описании режима сегрегации, который все ещё держал в своих злобных тисках большинство чернокожих американцев, он не жалел подробностей. Он стремился не только заставить своих белых американских читателей увидеть чудовищность их расовой системы, но и побудить их изменить её, и предполагал, что, выполнив первую задачу, он автоматически реализует и вторую. Несмотря на свою иностранность, Мюрдаль принял стратегию, уходящую корнями в американскую политическую культуру, которая восходит к Аврааму Линкольну и далее: она заключалась в простой вере в то, что фактическое обращение к лучшим ангелам своей натуры побудит американцев поступать правильно.

Все американцы, утверждал Мюрдаль, «даже бедный и необразованный белый человек в каком-нибудь изолированном и отсталом сельском районе на глубоком Юге», несут в себе приверженность тому, что он называл «американским кредо», — набору ценностей, включающему «свободу, равенство, справедливость и честные возможности для всех». Но необоснованные предрассудки, утверждал он, развратили сознание белых, превратив эти идеалы в насмешку. Возникшее в результате этого напряжение между хорошими ценностями и плохим поведением составляет «американскую дилемму». Мюрдаль считал, что такое напряжение по своей природе нестабильно и должно неизбежно разрешиться по мере того, как американцы будут приводить свои взгляды и поступки в соответствие с достойными похвалы постулатами американского кредо. «Американская дилемма» открывала перспективу практически безболезненного выхода из расистской истории нации. Таким образом, книга хвалила и утешала американцев, даже критикуя их. В патриотическом сиянии военного времени и чёрные, и белые встретили послание Мюрдаля экстравагантными хвалебными осаннами, с благодарностью воспеваемыми нацией, скорее польщенной, чем пристыженной его разоблачениями, и явно жаждущей надежды в отношении расы. [1223]

По мнению Мюрдаля, дискриминация со стороны белых была самым мощным фактором, определяющим плачевное состояние американских чернокожих. Механизм угнетения работал в соответствии с тем, что он называл «принципом кумуляции»: дискриминация заставляла чернокожих занимать низкие социальные позиции, что, в свою очередь, подтверждало фанатичную веру в неполноценность чернокожих и тем самым усиливало барьеры на пути к изменениям. Но этот самоподдерживающийся цикл восприятия, поведения и дискриминации может работать в двух направлениях, утверждал он: объективное улучшение социального положения чернокожих уменьшит предрассудки белых, открывая возможности для дальнейшей выгоды. Фокус заключался в том, чтобы найти способ вскрыть древние привычки поведения и убеждений, как чёрных, так и белых. В котле войны принцип кумуляции должен был превратиться в мощный инструмент для продвижения чернокожих.

Один чернокожий лидер уже жадно ухватился за этот инструмент. Аса Филип Рэндольф возглавлял Братство носильщиков спальных вагонов, полностью чёрный профсоюз железнодорожников. Рэндольф был любезным человеком, чья ранняя подготовка как шекспировского актера наделила его глубоким, звонким голосом. Он приехал в Нью-Йорк из родной Флориды в период расцвета Гарлемского ренессанса. Интеллектуальное и социальное брожение города питало его. Он стал искусным уличным оратором, писателем, редактором и соратником чёрного националиста Маркуса Гарви. В 1917 году Рэндольф помог основать газету «Мессенджер», которая открыто выступала против расовой дискриминации, а также против участия Америки в Первой мировой войне. Из-за своей оппозиции этой войне он был арестован, хотя в итоге обвинения с него были сняты. Генеральный прокурор А. Митчелл Палмер назвал его «самым опасным негром в Америке». В 1925 году он принял приглашение группы носильщиков компании Pullman возглавить новое Братство носильщиков спальных вагонов; поскольку сам он не был носильщиком, компания Pullman не могла его уволить. Важно отметить, что Братство было одной из немногих негритянских организаций любого типа, имевших прочную опору в национальной промышленной экономике, а Рэндольф был одним из редких чернокожих лидеров с электоратом и видением, выходящим за пределы Дикси. Он также обладал удивительным талантом формировать общественное мнение и управлять им, которое он называл «самым мощным оружием в Америке». [1224]

В середине сентября 1940 года, когда Конгресс принимал закон Берка-Вадсуорта об избирательной службе, Братство собралось на свой ежегодный съезд в Гарлемском YMCA. По настоянию Рэндольфа делегаты приняли резолюцию, призывающую правительство избегать дискриминации чернокожих в вооруженных силах. Среди приглашённых ораторов на собрании была Элеонора Рузвельт, которая здесь, как и прежде, выступала в качестве посла своего мужа в чёрной Америке. С её помощью Рэндольф организовал встречу, чтобы лично представить резолюцию Братства президенту.