Чтение онлайн

Дилемма Эйзенхауэра заключалась в том, что «это» требовало от Монтгомери наступления на Рур на северном участке восточного фронта, а «это» требовало от Паттона проникнуть в район Саара — другого крупного промышленного центра Германии — на южном участке. Железные ограничения, связанные с голодом снабжения и бензиновой засухой, охватившими армии союзников в конце августа, не позволяли сделать ни того, ни другого. Эйзенхауэр пошёл на компромисс. Он настаивал на том, что оба союзника должны наступать плечом к плечу на широком фронте, насколько позволяли запасы топлива и других материалов. При этом верховный главнокомандующий, несомненно, руководствовался как политическими соображениями национального престижа, так и логистическими ограничениями и военной логикой. Ни одному из союзников, рассуждал он, нельзя позволить присвоить себе всю славу за окончательное поражение Германии. Более того, Эйзенхауэр знал, что американский народ, не говоря уже о его собственных американских военных подчинённых, никогда не потерпит бездействия американской армии и оставит триумфальную концовку за Монтгомери, как неоднократно требовал британский командующий.

Однако Монтгомери настаивал на том, что его армия должна иметь приоритет, и это было вполне логично. На его фронте, вдоль побережья Ла-Манша, находился великий порт Антверпен, крупнейший в Европе, который был крайне необходим, чтобы разгрузить узкое место в логистике, сократив линии снабжения союзников. Рядом с Антверпеном также находились оставшиеся пункты базирования V-образного оружия, с которых после 8 сентября на Лондон стали падать как V–2, так и V–1. [1177] Северный маршрут был также кратчайшим путем к Руру, промышленному сердцу Германии, которое всегда было главной целью «Оверлорда». По всем этим причинам, хотя Эйзенхауэр продолжал настаивать на продвижении «широким фронтом», он склонялся к Монтгомери и северному маршруту.

4 сентября Монтгомери официально предложил Эйзенхауэру предоставить ему все ресурсы, необходимые для начала «мощного и полного крови наступления на Берлин», которое положит конец войне с Германией. [1178] Паттон тем временем громогласно заявлял: «Если Айк перестанет держать Монти за руку и даст мне припасы, я пройду через линию Зигфрида, как дерьмо через гуся». [1179] Эйзенхауэр снова проявил временную осторожность. 5 сентября он сказал Монтгомери, что Саар и Рур, а также порт Антверпен остаются его главными целями, и напомнил Монтгомери, что «никакое перераспределение наших нынешних ресурсов не будет достаточным для поддержания наступления на Берлин». [1180] Монтгомери взорвался и так безжалостно изводил Эйзенхауэра во время встречи на борту самолета верховного главнокомандующего в аэропорту Брюсселя 10 сентября, что Эйзенхауэр положил руку на колено Монтгомери и сказал: «Спокойно, Монти! Ты не можешь так со мной разговаривать. Я твой босс». [1181]

Но Эйзенхауэр наконец-то сдался, по крайней мере частично. Пока Паттон продолжал пробиваться вперёд, захватывая и выменивая бензин из любого доступного источника, Монтгомери заручился согласием Эйзенхауэра на крупное наступление на северном участке фронта. Этот план, получивший кодовое название «Маркет-Гарден», был нехарактерно смелым для методичного Монтгомери. «Если бы набожный и трезвый Монтгомери пришёл в штаб SHAEF с похмелья, — писал позже Омар Брэдли, — я был бы поражен не больше, чем предложенной им дерзкой авантюрой». [1182]

Едва ли это можно назвать «полнокровным наступлением на Берлин», но, тем не менее, «Маркет-Гарден» должен был быть осуществлен в таких масштабах, чтобы на короткий, но решающий период исключить практически все другие инициативы. Сдерживаемый продолжающимся голодом снабжения, Эйзенхауэр расформировал три только что прибывшие в Нормандию американские дивизии, лишив их всех транспортных средств, чтобы удовлетворить потребности Монтгомери в сорока семи сотнях самолетов, тридцати пяти тысячах воздушнодесантных войск и огромной концентрации бронетехники. План «Маркет-Гарден» предусматривал двухфазное наступление. В рамках «Маркета» три воздушнодесантные дивизии, две американские и одна британская, должны были обеспечить безопасность речных переправ вдоль шестидесятимильного коридора, протянувшегося от бельгийско-голландской границы до Арнема, речного порта на нижнем Рейне и ворот в Рур. «Гарден» должен был отправить британские бронетанковые части вверх по коридору, чтобы закрепить «воздушные головы» десантников и расчистить путь для последующего массированного вторжения в немецкий промышленный центр, где сосредоточена половина производства угля и стали противника. Лишившись этих критически важных материалов, вермахт остался бы практически без оружия, обездвиженным на поле боя и вынужденным просить мира. Мосты были ключом к разгадке. Успех зависел, по словам одного британского офицера, от того, что «одним куском хлопка можно вдеть семь иголок в нитку, и достаточно пропустить одну, чтобы оказаться в беде». [1183]

Market-Garden, стартовавшая 17 сентября 1944 года, была азартной игрой, в которую ввязались люди, опьяненные кровопролитием под Фалезом и стремительным бегом к немецкой границе. В том виде, в каком она разворачивалась на самом деле, она была в некотором смысле антиклимактерической кодой после крещендо победы в Нормандии, в ней участвовали многие из тех же игроков, и она напоминала многие из сценариев предыдущей битвы. Это ознаменовало конец Overlord, но не с грохотом, а с хныканьем.

Ветераны 101-й воздушно-десантной дивизии «Нормандия» не смогли захватить один из назначенных им мостов в Эйндховене. Эта игла с ниткой задержала продвижение сухопутных войск. Бронетанковые части в любом случае были вынуждены двигаться по узким дорогам в одиночку, «фронтом в один танк», через тесные долины, которые легко оборонялись. Дальше по дороге десантники 82-й воздушно-десантной дивизии, помня о гибели своих товарищей, спустившихся на Котентен в ночь с 5 на 6 июня, проскочили над Неймегеном с криками «Помни о Сте-Мере-Эглиз» и с палящими пушками. Но на дальнем конце коридора вторжения британская 1-я воздушно-десантная дивизия разыграла самую ироничную репризу битвы за Нормандию. Британцы обнаружили, что Арнемские мосты защищают части их старых врагов, 9-й и 10-й панцерных дивизий СС, зализывающих раны, полученные в Нормандии, но обладающих достаточной огневой мощью, чтобы сдержать превосходящее по численности и слабо бронированное воздушно-десантное подразделение. После отчаянной и дорогостоящей недели попыток взять «слишком далеко протянутый мост» 1-я воздушно-десантная дивизия получила приказ отступить, и операция «Маркет-Гарден» была признана провальной. С её провалом импульс «Оверлорда» сошел на нет, а мечты о капитуляции Германии в 1944 году начали угасать.

ЦЕНА ЗА МАРКЕТ-ГАРДЕН должна была исчисляться не только потерянными жизнями, но и упущенной возможностью облегчить голод снабжения, быстро обеспечив безопасность огромного порта Антверпен. «Если мы только сможем использовать Антверпен, — сказал Эйзенхауэр Маршаллу, — это будет иметь эффект переливания крови». [1184] Британцы захватили сам порт с его береговыми сооружениями 4 сентября, но нетерпение Монтгомери проникнуть в Рур отвлекло союзников от порта в критический момент. Даже привычный защитник Монтгомери, начальник британского Имперского генерального штаба генерал Алан Брук, считал, что «стратегия Монти в кои-то веки оказалась ошибочной. Вместо того чтобы вести наступление на Арнем, ему следовало бы в первую очередь закрепиться в Антверпене… Айк благородно взял всю вину на себя, поскольку он одобрил предложение Монти о проведении операции на Арнем». [1185] Отвлекающий маневр у Маркет-Гардена позволил немцам закрепиться на подступах к Антверпену на протяжении пятидесяти четырех миль устья реки Шельды, отделявшей город от открытого Северного моря, в частности на острове Вальхерен в устье Шельды. Усилия по вытеснению немцев начались 2 октября и заняли более месяца. Первое судно снабжения наконец-то отправилось вверх по Шельде только 28 ноября. Тем временем первые пехотные части армии США ворвались на территорию Рейха. 21 октября они захватили Ахен, немецкий город к западу от Рейна. Но они оказались не в состоянии прорвать Западный вал, который проходил к югу от города, и тем более пересечь сам Рейн, последнюю линию обороны Германии на западе. Перегруппировавшиеся немцы продемонстрировали свою все ещё грозную способность к разрушению в битве в Хуэртгенском лесу под Ахеном, где они нанесли американцам около двадцати тысяч потерь и удерживали свои позиции более двух месяцев. Гитлер тем временем продолжал набивать «линию Зигфрида» резервами, которые ему удавалось наскрести. Невероятно, но он даже начал разрабатывать планы последнего наступления на западе, через Арденнский лес.

В бравурном жесте, отражающем болезнь победы, которой все ещё были заражены многие мужчины на фронте союзников, некоторые из подчинённых Брэдли 28 сентября отправили ему трофейный бронзовый бюст Гитлера и похвастались: «С семью огневыми единицами [то есть с семидневным запасом боеприпасов] и одной дополнительной дивизией Первая армия США нанесет первоначальный удар за тридцать дней». Но до истечения этого тридцатидневного срока, с горечью вспоминал Брэдли, «Гитлер проинформировал своих старших командиров о планах контрнаступления в Арденнах». [1186]

В последующие недели после Арнема Эйзенхауэр с отчаянием констатировал, что «моральный дух немцев на этом фронте не подает признаков перелома». Он предложил Маршаллу пересмотреть формулу безоговорочной капитуляции, чтобы побудить немцев сложить оружие. [1187] Рузвельт обсудил эту идею с Черчиллем, который воспользовался возможностью напомнить президенту, что «я остаюсь на том же месте, где вы поставили меня в вопросе о безоговорочной капитуляции». Политические соображения имели большое значение для Черчилля. Он объяснил Рузвельту, что «мы, как мне кажется, не можем произнести ни одного слова, в котором русские, которые все ещё удерживают на своём фронте вдвое больше дивизий, чем мы, не были бы участниками». Чтобы доказать свою правоту, Черчилль привел пример из американской истории: «Я не вижу альтернативы, — сказал он, — установке генерала Гранта „Сражаться на этой линии, если на это уйдёт все лето“». [1188]

До лета было ещё далеко, а перед Западной стеной стояла зима жестоких боев. На востоке надвигался ещё более жалкий сезон. Пока западные союзники прорывались через Францию, Красная армия упорно продвигалась в Польшу. В августе она достигла пригородов Варшавы. Разрозненное польское ополчение попыталось сравняться с де Голлем в освобождении столицы страны, подняв восстание, но незадачливые поляки не получили помощи от Сталина. Немецкие оккупанты жестоко подавили варшавское восстание, в то время как Красная Армия бездействовала в пределах слышимости, цинично позволяя своему ненавистному противнику уничтожить любую угрозу советской гегемонии в послевоенной Польше. Здесь со всей очевидностью проявились леденящие душу последствия свободы действий в Восточной Европе, которую Рузвельт уступил Сталину в Тегеране. «Боже правый, — воскликнул Черчилль, — русские распространяются по Европе, как прилив». [1189] Тем не менее англо-американцы все ещё пытались умиротворить своего русского союзника. Когда на западном фронте наступила зима, англичане и американцы продолжали наносить немцам удары, как могли, как по политическим, так и по военным причинам. Любые другие действия, — заметил Брэдли, — «наверняка вызвали бы гневный протест со стороны наших союзников в Кремле». [1190]

Джордж К. Маршалл в сопровождении директора по военной мобилизации Джеймса Бирнса 7 октября приземлился в Вердене, чтобы совершить инспекционную поездку по американскому фронту. Рузвельт одолжил им «Священную корову», тот самый самолет, который почти год назад доставил президента в Каир и Тегеран. Как вспоминал Брэдли, «из вступительных бесед начальника штаба стало ясно, что холодок, заставивший нас пересмотреть наши радужные сентябрьские оценки окончания войны, ещё не дошел до Вашингтона и военного министерства. Хотя мы уже смирились с тем, что кампания закончится с трудом, он говорил с веселым оптимизмом, от которого мы отказались три недели назад». [1191] Но после недели пребывания на фронте Маршалл полностью лишился своих иллюзий. Когда вечером 13 октября «Священная корова» взлетела из Парижа, последние лучи дневного света как раз испарялись с вершины Эйфелевой башни. Заходило солнце и над надеждами на окончание войны в 1944 году.