Чтение онлайн

В Европе с окончанием Второй мировой войны почти мгновенно наступила новая эра конфликтов с собственным военным названием — холодная война. Из традиционных великих европейских держав Франция была унижена, Британия истощена, Германия разрушена и разделена. Гитлер заварил такую катастрофу, что для его собственного народа она, казалось, разорвала паутину времени. Момент своей капитуляции 8 мая 1945 года немцы назовут нулевым часом, когда часы истории должны были запуститься заново. Сталин сомкнул кулак над Восточной Европой и осмелился разорвать хватку западных держав. Рассчитывая на возрождение традиционного американского изоляционизма, он предполагал получить свободу рук, чтобы собрать плоды победы на огромной территории, которую он завоевал ценой более чем двадцати миллионов советских жизней. Американцы удивили его и, возможно, самих себя, приняв вызов Сталина, положив начало четырем с половиной десятилетиям советско-американского противостояния, известного как холодная война — нежеланный военный ребёнок, зачатый в хрупком браке по расчету, которым был Большой союз. Кто мог предсказать, что страна, которая в 1920 году отвергла Лигу Наций, спустя поколение станет главным защитником Организации Объединенных Наций? Что Конгресс, принявший в 1930-х годах пять законов о нейтралитете, в 1949 году подавляющим большинством голосов сделает Соединенные Штаты уставным членом Организации Североатлантического договора? Что страна, так неохотно вооружившаяся в 1941 году, в послевоенные десятилетия станет фактически гарнизонным государством? Или что народ, отказавший в убежище европейским евреям в час их величайшей опасности, примет около семисот тысяч беженцев в течение полутора десятилетий после 1945 года? [1338]

Вторая мировая война привела непосредственно к холодной войне и положила конец полуторавековому американскому изоляционизму. Однако будущие историки вполне могут прийти к выводу, что холодная война, завершившаяся в 1989 году, не была ни самым удивительным, ни самым важным или долговечным наследием войны для американской дипломатии. В перспективе полувековое идеологическое, политическое и военное противостояние Америки с Советским Союзом может показаться гораздо менее значимым, чем лидерство Америки в открытии эры глобальной экономической взаимозависимости. В этом аспекте тоже было много удивительного. Кто мог предвидеть, что страна, которая в 1920-х годах упорно отказывалась списать военные долги европейцев, в 1945 году создаст Всемирный банк, а в 1948 году выделит 17 миллиардов долларов на реализацию плана Маршалла? Что страна, принявшая тарифы Фордни-Маккамбера и Смута-Хоули, станет лидером в создании Генерального соглашения по тарифам и торговле, а затем и Всемирной торговой организации? Что правительство, торпедировавшее Лондонскую экономическую конференцию в 1933 году, создаст в 1944 году Международный валютный фонд? Что изоляционистская Америка станет акушеркой Европейского союза — ещё одного ребёнка войны, чье взросление приглушило вековые разногласия старого мира и символизировало международный режим, который к концу века стал называться «глобализацией»? И кто может отрицать, что глобализация — взрыв мировой торговли, инвестиций и культурного общения — стала знаковым и долговременным международным достижением послевоенной эпохи, которое, вероятно, затмит холодную войну по своим долгосрочным историческим последствиям?

В 1945 году американцы не могли ясно видеть это будущее, но они могли оглянуться на войну, которую только что развязали. Они могли с некоторой досадой размышлять о том, как медленно они осознавали угрозу гитлеризма в изоляционистские 1930-е годы; о том, как бессердечно они закрывали двери перед теми, кто стремился бежать из гитлеровской Европы; о том, как беспечно они провоцировали Японию на войну, которой можно было избежать, в регионе, где на карту были поставлены лишь незначительные американские интересы; о том, как они в основном воевали с деньгами и машинами Америки и людьми России, воевали в Европе только в конце дня, против противника, смертельно ослабленного тремя годами жестокой войны на востоке, воевали на Тихом океане с жестокостью, которую не хотели признавать; о том, как они осквернили свою конституцию, интернировав десятки тысяч граждан в основном из-за их расы; о том, как они лишили большинство чёрных американцев шанса сражаться за свою страну; о том, как они запятнали моральные стандарты своей нации террористическими бомбардировками в последние месяцы войны; о том, как упорное настаивание их лидеров на безоговорочной капитуляции привело к уничтожению сотен тысяч уже побежденных японцев, сначала огненными налетами, а затем ядерным взрывом; о том, как плохо Франклин Рузвельт подготовился к послевоенной эпохе, как глупо он рассчитывал на добрую волю и личное обаяние, чтобы уладить противоречивые интересы наций, как мало он доверял своим соотечественникам, даже вводил их в заблуждение относительно природы грядущего мира; о том, как они отказались от реформаторской программы «Нового курса», чтобы в военное время погнаться за сиренами потребительства; о том, как они одни среди воюющих народов процветали, оставаясь невредимыми дома, в то время как погибли 405 399 американских солдат, моряков, морских пехотинцев и летчиков. Эти люди были достойны смерти за свою службу, но их число военных потерь было пропорционально меньше, чем в любой другой крупной воюющей стране. Помимо погибших и раненых, а также их семей, немногих американцев тронули ошеломляющие жертвы и невыразимые страдания, которые война принесла миллионам других людей по всему миру.

Это был бы достаточно точный рассказ о роли Америки во Второй мировой войне, но он не описывал ту войну, которую помнили американцы. В той таинственной зоне, где история смешивается с памятью, порождая национальные мифы, американцы после 1945 года закрепили за собой совсем другую войну. Это была «хорошая война», возможно, последняя хорошая война, возможно, с появлением ядерного оружия, последняя война, которая когда-либо будет вестись огромными армиями и полностью мобилизованными промышленными экономиками в затяжном соревновании на истощение. Будущее войны, если оно вообще есть, лежит не на традиционном поле боя, а в городах, ставших заложниками оружия массового поражения, к созданию которого война подтолкнула американскую науку.

Американцы помнили Вторую мировую войну как справедливую войну, которую вел мирный народ, разгневанный только после невыносимых провокаций, войну, которую стоически переносили те, кто был дома, и которую вели в далёких странах храбрые и здоровые молодые мужчины, а за ними на производственных линиях стояли самоотверженные женщины, Война, справедливость и необходимость которой подтвердили публичные разоблачения нацистского геноцида в 1945 году, война, которая велась за демократию и свободу и, пусть мир остерегается, велась с неослабевающей промышленной мощью и непревзойденным технологическим мастерством — усилия, эквивалентные, как написал один журналист в конце войны, «строительству двух Панамских каналов каждый месяц, с жирным профицитом в придачу». [1339]

Размеры излишков, которые оказались в руках Америки к концу войны, были ошеломляющими. «Соединенные Штаты», — сказал Уинстон Черчилль в 1945 году, — «стоят в этот момент на вершине мира». Американцы владели половиной всех производственных мощностей планеты и производили более половины мировой электроэнергии. Америка владела двумя третями мировых золотых запасов и половиной всех денежных резервов. Соединенные Штаты производили в два раза больше нефти, чем весь остальной мир вместе взятый; у них был самый большой в мире торговый флот, почти монополия на развивающиеся отрасли аэрокосмической промышленности и электроники и, по крайней мере на один сезон, абсолютная монополия на новую тревожную технологию атомной энергии. [1340] Война всколыхнула американский народ, освободила его от десятилетнего экономического и социального паралича и бросила по всей стране в новые регионы и к новому образу жизни. Это была война, которая так богато оправдала все обещания рекламщиков и политиков военного времени, что почти вытеснила память о Депрессии. К концу десятилетия депрессии почти половина всех белых семей и почти 90% чёрных семей по-прежнему жили в бедности. Каждый седьмой рабочий оставался безработным. К концу войны безработица стала незначительной. За последующие четверть века американская экономика создала около двадцати миллионов новых рабочих мест, более половины из которых заняли женщины. Менее чем через поколение после окончания войны средний класс, определяемый как семьи с годовым доходом от трех до десяти тысяч долларов, увеличился более чем в два раза. К 1960 году средний класс включал в себя почти две трети всех американцев, большинство из которых владели собственным жильем — беспрецедентное достижение для любого современного общества. Дефицит рождаемости в годы депрессии сменился бэби-бумом, когда молодые пары, уверенные в своём будущем, за полтора десятилетия после войны заполнили пустые колыбели республики примерно пятьюдесятью миллионами младенцев с криками. Социальные и экономические потрясения военного времени заложили основу для движения за гражданские права, а также для возможной революции в положении женщин.

Неудивительно, что американцы предпочитали думать о ней как о хорошей войне. Это была война, которая вывела их из тяжелого испытания Великой депрессии настолько далеко, насколько хватило бы воображения, и открыла, казалось, безграничные перспективы на будущее. Огромные расходы на вооружение закрепили кейнсианскую доктрину о том, что государственные расходы могут служить основой процветания, и положили начало четверти века самого бурного экономического роста в истории страны — эпохи самых грандиозных ожиданий.

Молодые американцы, ушедшие на войну в сумерках «Нового курса», вернулись домой в другую страну. К 1950 году, впервые в истории, большинство американцев составляли женщины, благодаря гибели в боях, улучшению охраны материнства и малочисленности иммигрантов в предыдущем поколении. Из-за спада рождаемости в предвоенное десятилетие статистически типичная тридцатилетняя американка в 1950 году была на четыре года старше своего статистически абстрагированного коллеги-мужчины накануне Депрессии. Она родилась после Великой войны, провела своё детство в процветающие двадцатые годы и стала подростком в год, когда президентом стал Франклин Рузвельт. Депрессия испортила ей юность, но когда она вступила во взрослую жизнь, страна мобилизовалась на войну, и она нашла хорошую работу, но не на оборонном заводе, а на канцелярской должности, которую оставила по окончании войны и собиралась однажды снова на неё устроиться. Она вышла замуж за ветерана, молодого человека, который отправился на войну, веря в её справедливость и необходимость, и вернулся, все ещё веря в это. По программе GI Bill он поступил в колледж, и сейчас поднимался по карьерной лестнице. На его доход в 3445 долларов в год они жили не только в мечтах своих родителей, но и в своих собственных мечтах времен депрессии, если уж на то пошло. Они купили свежепостроенный дом в пригороде, где хватило места для троих детей. Их родители рассказывали о временах, когда в доме стояли хижины и керосиновые фонари, но их дом был оснащен водопроводом, проводами и всеми современными приборами: телефоном, радио, холодильником, стиральной машиной и самым новым из всех гаджетов — телевизором. [1341]

Первый раз они проголосовали за Франклина Рузвельта в 1944 году, а второй — за его маленького задиристого преемника Гарри Трумэна в 1948 году, хотя им было не по себе от того, что партия Трумэна обещала наконец-то обеспечить неграм полные гражданские права. Русские только что взорвали свою атомную бомбу, а коммунисты недавно захватили власть в Китае. Почему-то хорошая война не урегулировала ситуацию в той степени, в которой обещал Рузвельт. В наследство им достался новый мир, и к тому же смелый. Как и все миры, он таил в себе как опасности, так и перспективы.