Чтение онлайн

В конце июня японский командующий на Окинаве генерал Мицуру Усидзима приказал своему помощнику обезглавить его, после того как тот вонзил кинжал для ритуального харакири себе в живот. Перед смертью генерала один из офицеров его штаба взял кисточку для письма, обмакнул её в красные чернила и сформировал иероглифы кандзи, которые составили последний приказ Усидзимы, адресованный его немногим оставшимся в живых солдатам: «Каждый человек в этих укреплениях будет выполнять приказ своего начальника и сражаться до конца во имя родины… Не испытывайте позора, попав в плен». [1311]

Немногим это удалось. Когда 22 июня битва официально завершилась, в живых осталось лишь 7000 японцев из 77 000 первоначального состава. В ходе боев погибло более 100 000 мирных жителей Окинавы. Американцы потеряли на острове 7613 убитых или пропавших без вести, 31 807 раненых и 26 211 небоевых потерь, что составляет почти 35%, в дополнение к почти 5000 погибших и 4824 раненых в море. Среди погибших были Бакнер, которому осколком японского снаряда пробило грудь, а также знаменитый военный корреспондент Эрни Пайл, сраженный пулей снайпера. Ужасная бойня на Окинаве, как и на Иводзиме, сильно повлияла на умы американских политиков, которые теперь размышляли о том, как закончить войну.

18 июня президент Трумэн встретился с Объединенным комитетом начальников штабов, чтобы обсудить запланированную на ноябрь высадку на Кюсю под кодовым названием «Олимпик». Все присутствующие ожидали, что японцы будут сражаться с непреклонным ожесточением, защищая свои родные острова. Трумэн попросил главнокомандующих оценить, насколько кровопролитным будет последнее сражение. В документах нет точных сведений о том, что они ответили. Согласно одним данным, Маршалл прогнозировал потери, которые «не должны превысить цену, которую мы заплатили за Лусон» — около 31 000 жертв. Другие источники утверждают, что Маршалл оценивал «более 63 000». Экстраполируя 35 процентный уровень потерь на Окинаве, Лихи полагал, что 268 000 американцев погибнут или будут ранены в составе предполагаемых сил вторжения численностью около 766 000 человек. Лихи также выразил «опасение… что наша настойчивость в вопросе безоговорочной капитуляции приведет лишь к тому, что японцы впадут в отчаяние и тем самым увеличат наши списки потерь». Он не считает, что это «было необходимо». Помощник военного министра Джон Дж. Макклой поддержал эту идею. «Мы должны проанализировать наши головы, — сказал он, — если не изучим другие методы, с помощью которых мы можем закончить эту войну, а не просто ещё одной обычной атакой и высадкой». Макклой назвал два конкретных «других метода»: изменение формулы безоговорочной капитуляции и/или предупреждение японцев об атомной бомбе. Военные начальники быстро отвергли последнее предложение, аргументируя это тем, что бомба ещё не испытана. Однако Макклой выдвинул несколько интригующих возможностей: бомба, в случае успеха, может сделать вторжение ненужным; и изменение доктрины безоговорочной капитуляции может сделать бомбу ненужной. Обе идеи на данный момент оставались неопределенными и не поддерживались теми, кто принимал важные решения. Трумэн дал своё согласие на проведение Олимпиады. Но он надеялся, сказал президент, «что существует возможность предотвратить Окинаву от одного конца Японии до другого». [1312]

НА ОКИНАВЕ три японские дивизии почти сто дней противостояли американским войскам, вдвое превосходящим их по численности. На Кюсю ждали четырнадцать японских дивизий, более 350 000 солдат. На всех островах у Японии было более двух миллионов человек под оружием, плюс до четырех миллионов резервистов, а для обороны последнего рубежа было припасено более пяти тысяч самолетов-камикадзе. Если Олимпиада состоится, счет мясника, несомненно, будет велик. Счет за «Коронет» — кодовое название ещё более масштабного вторжения на главный японский остров Хонсю, запланированного на весну 1946 года, — грозил быть ещё выше. Однако некоторые лидеры в Токио, как и Трумэн в Вашингтоне, надеялись избежать американского вторжения.

Когда МакАртур высадился на Лусоне в январе 1945 года, маркиз Коити Кидо, лорд-хранитель тайной печати, доверенное лицо императора Хирохито и влиятельный инсайдер в напряженном мире японской политики, пришёл к выводу, что поражение Японии неизбежно. Однако капитуляция Японии — это совсем другое дело. Она оставалась едва ли мыслимой и абсолютно неосуществимой. Стремясь к миру, Кидо не осмеливался действовать открыто. Премьером по-прежнему оставался генерал армии Куниаки Койсо. Военный и морской министры продолжали держать любой мыслимый японский кабинет в заложниках своего часто провозглашаемого обещания сражаться до последней капли крови. Поэтому Кидо тихо организовал серию незаметных визитов в императорский дворец в январе и феврале нескольких единомышленников дзюсина, или высокопоставленных государственных деятелей, бывших премьеров, которые служили неофициальными советниками императора. Осторожно, косвенно, тайно они начали обсуждать с императором Хирохито возможность прекращения войны путем переговоров.

Высадка американцев на Окинаве привела к падению правительства Койсо 5 апреля. В тот же день вся группа дзюсинов, включая Тодзио, «Бритву», собралась в императорской аудиенц-зале, чтобы выбрать нового премьера, который, как предполагалось, должен был каким-то образом довести войну до конца. Но как? Кровавым Армагеддоном, который уничтожит двадцатишестисотлетнюю японскую нацию в убийственном финале? Жестокой схваткой, чтобы вырвать у американцев последние уступки? Безоговорочной капитуляцией? Руководители армии и флота все ещё обладали огромной властью, и они склонялись к одному или другому из двух первых вариантов. Невероятно, но всего несколькими неделями ранее — после Сайпана, после битвы в Филиппинском море, после залива Лейте и вторжения МакАртура на Филиппины, после Иводзимы — Тодзио даже воскликнул императору, что «с решимостью мы можем победить!». Теперь он напомнил высокопоставленным государственным деятелям, что армия все ещё может «смотреть в другую сторону», тем самым разрушая любой кабинет, который она не контролирует. [1313]

В конце концов дзюсин остановился на семидесятисемилетнем адмирале бароне Кантаро Судзуки. Он был не чужд ни интригам, ни гневу милитаристов. Он ходил, прихрамывая от четырех пуль, которые всадили в его тело офицеры ультранационалистической армии во время попытки переворота в 1936 году. Судзуки выбрал Сигенори Того, министра иностранных дел в начале войны, человека, который скептически отнесся к нападению на Перл-Харбор и имел мужество уйти в отставку в знак протеста из кабинета Тодзио, чтобы вернуться на свой прежний пост. Кидо, Судзуки и Того с тихого одобрения Хирохито (ограниченного своим статусом конституционного монарха от явной директивной роли) отправились изучать различные пути к миру. Главным препятствием, с которым они столкнулись, пишет историк Роберт Дж. К. Бутоу, был «сокрушительный контроль, осуществляемый милитаристами над всеми формами национальной жизни и мысли». [1314]

8 июня, когда на Окинаве все ещё шли бои, военные в очередной раз продемонстрировали свою способность диктовать курс Японии. В присутствии императора, который, как обычно, не произнёс ни слова, высшие правительственные чиновники официально подтвердили свою «Основную политику»: «Мы будем… вести войну до победного конца, чтобы поддержать национальную государственность (Кокутай), защитить императорские земли и достичь целей, ради которых мы вступили в войну». Это было решение совершить национальное самоубийство, аналогичное массовым самоубийствам на Сайпане в Марпи-Пойнт и в пещерах на Окинаве. [1315]

22 июня, в день официального окончания Окинавской кампании, Хирохито, по настоянию Кидо, предпринял необычный шаг — созвал руководителей своего правительства обратно в императорский дворец. Хотя решение от 8 июня обязывало Японию «идти до самого горького конца», — тщательно подбирая слова, сказал сдержанный монарх, — рассматривало ли правительство другие способы окончания войны? Да, сказал Того, существовала вероятность того, что Япония может обратиться к Советскому Союзу с просьбой использовать его добрые услуги для переговоров о прекращении огня. Того предложил направить в Москву для начала переговоров Фумимаро Коное, последнего гражданского премьер-министра Японии, человека, который тщетно пытался встретиться с Франклином Рузвельтом, чтобы выработать modus vivendi в конце 1941 года. Того подчеркнул, что инструкции Коное исключают любое предложение о безоговорочной капитуляции. Любая формула капитуляции должна включать гарантии сохранения личности и института императора, а также того, что драгоценный тысячелетний Кокутай будет оставлен нетронутым. Если повезет, Япония сможет выторговать и другие условия: отказ от военной оккупации родины, от международных судебных процессов над предполагаемыми военными преступниками и сохранение некоторых завоеванных территорий.

В Вашингтоне Трумэн тем временем готовился к собственным переговорам с русскими. Через десять дней после выступления на заключительном заседании первой конференции ООН в Оперном театре Сан-Франциско 26 июня он взошел на борт крейсера «Августа», направляясь на двухнедельные переговоры с британскими и советскими лидерами в чудом не пострадавшем пригороде Берлина Потсдаме. Поздно утром 16 июля Черчилль приехал в резиденцию Трумэна на берегу озера недалеко от Потсдама, чтобы впервые встретиться с новым президентом. «Он наговорил мне кучу глупостей о том, как велика моя страна, как он любил Рузвельта и как он намерен любить меня и т. д. и т. п.», — записал Трумэн в своём дневнике. «Я уверен, что мы сможем поладить, если он не будет пытаться всучить мне слишком много мягкого мыла». Вскоре этот вопрос был решен. В разгар Потсдамской конференции Черчилль получил сообщение о том, что в результате выборов в Великобритании он лишился своего поста. 28 июля место британского премьер-министра за столом переговоров занял Клемент Этли.

Во второй половине дня 16 июля Трумэн проехал на машине по Берлину. Он никогда не видел такого опустошения. «Абсолютные руины» нацистской столицы заставили его вспомнить о других завоеванных городах и других завоевателях. «Я думал о Карфагене, Баальбеке, Иерусалиме, Риме», — записал он в своём дневнике, — и о «Сципионе… Шермане, Чингисхане, Александре, Дарии Великом». Даже когда он писал эти слова, наука собиралась наделить самого Трумэна разрушительной силой, которая превзошла бы все их вместе взятые. [1316]