Чтение онлайн

На сей раз Дьюк сразу понял приказ раздеться, и стимуляции с помощью хлыста не потребовалось. Он выругался, но повиновался. Хью отнесся к приказу совершенно спокойно. Кажется, он начал понимать систему. Хлысты применялись здесь так же, как опытный всадник применяет шпоры, — заставляя беспрекословно повиноваться, но не причиняя вреда.

Из первой комнаты их перегнали во вторую, поменьше, где в них со всех сторон вдруг ударили струи воды. Оператор находился на галерее. Он криком привлек их внимание, а затем показал, что они должны скрестись. Они начали соскабливать с себя грязь. Водяные струи исчезли, и их обдало жидким мылом. Они еще раз помылись, их сполоснули, после чего им пришлось помыться еще раз. Мытье сопровождалось жестами, недвусмысленно свидетельствовавшими о том, каким тщательным должно быть мытье. Струи воды стали очень горячими, затем холодными и, наконец, сменились потоками горячего воздуха.

Хью все это напоминало автоматическую посудомойку, но все же, помывшись, они стали намного чище, чем когда-либо за все время своего пребывания в этом мире. Помощник банщика налепил им на брови полоски липкого пластыря, втер им в голову какую-то эмульсию, затем ее же в их бороды, уже довольно заметные, так как в этот день они не брились, в спины и грудь, ноги и руки и в конце концов в их лобки. Прежде чем Дьюк подчинился последней процедуре, он сподобился заработать следующее угощение хлыстом. Зато после того, когда им пришлось вытерпеть еще и клизмы, Дьюк стиснул зубы, но подчинился. Ватерклозет находился здесь в виде небольшого отверстия в полу, где крутился водоворот. Затем им очень коротко остригли ногти на пальцах рук и ног.

После этого их снова вымыли. Вода смыла наклейки на бровях, а заодно и все их волосы. Когда они вышли из бани, они были абсолютно лысыми, остались только брови.

Банщик заставил их прополоскать рот, опять же показав им, что от них требуется. Они прополоскали рот трижды — жидкость была приятна на вкус, хотя и немного едковата. Закончив эту процедуру, Хью обнаружил, что его зубы теперь кажутся более чистыми, чем когда-либо раньше. Он почувствовал себя абсолютно очищенным, оживленным и просто-таки сочащимся благополучием, но вместе с тем он не мог отделаться от неприятного осадка, как будто над ним издевались.

Их провели в другую комнату и там обследовали. Человек, занимавшийся ими, носил обычную белую рубашку и небольшую эмблему на тонкой золотой цепочке. Не нужно было иметь диплома, чтобы догадаться о его профессии. С больным он обращался так, что вряд ли когда-нибудь разбогател бы практикуя, решил Хью. В нем было что-то от военного врача, он вел себя не то чтобы недоброжелательно, но довольно безразлично.

Он очень заинтересовался съемным мостом, обнаруженным во рту Хью. Он внимательно осмотрел его, затем обследовал дыру, которую тот прикрывал, передал мост одному из своих помощников и отдал какое-то распоряжение. Помощник ушел, а Хью подумал о том, что жевать ему не так уж удобно, как раньше.

Врач потратил на них по часу или даже больше, пользуясь инструментами, неизвестными Хью. Единственными жестами и тестами, знакомыми ему, были измерения роста, веса и давления. С ними обоими что-то делали, но ни одна манипуляция не причинила боли — никаких скальпелей или подкожных инъекций. За это время мост принесли обратно, и Хью получил разрешение вставить его на место.

Но обследования и процедуры часто казались им унизительными, хотя и не болезненными. После одной из них, когда Хью уложили на стол, с которого только что отпустили сына, Дьюк спросил:

— Ну и как тебе все это, отец?

— Отдыхаю…

Дьюк фыркнул.

То, что оба человека имели шрамы после операции аппендицита, показалось врачу не менее интересным, чем съемный мост. Жестами он изобразил боль в животе, а затем большим пальцем указал на местоположение аппендикса. Хью с трудом удалось выразить согласие, так как утвердительное кивание головой, по-видимому, носило здесь смысл отрицания.

Ассистент вошел снова и вручил врачу какой-то предмет, похожий на еще один мост. Хью было велено открыть рот: старый мост был извлечен и прилажен новый. Хью потрогал его языком, и ощущение было такое, будто он ощупывает зубы. Врач исследовал им все зубы, очистил их и запломбировал — совершенно безболезненно, но и без анестезии, насколько понял Хью.

Хью опять был внезапно «связан» (то же невидимое поле), укреплен на столе в положении «лежа на спине», а ноги его были подняты и разведены в стороны. После чего подкатили столик с инструментами, и Хью догадался, что его собираются оперировать, а затем с ужасом понял и то, какого рода операция его ожидает.

— Дьюк! Дьюк! Не давайся им! Попробуй выхватить у него хлыст!

Но Дьюк колебался слишком долго. Врач не держал хлыста в руке, но зато всегда имел его рядом. Дьюк рванулся к нему, но врач оказался проворнее. Через несколько мгновений Дьюк уже был уложен на спину с разведенными ногами, еще не успев оправиться от настигшей его пронизывающей боли. Но они оба продолжали протестовать, насколько это было в их ситуации возможно.

Врач задумчиво посмотрел на них. Был вызван конвоир, сопровождавший их сюда. В конце концов пришлось пригласить злющего коротышку с большим медальоном, который пришел, оценил обстановку и вихрем умчался.

После этого какое-то время ждали. Между тем главный врач заставил своих ассистентов закончить приготовления к операции, и теперь уже не оставалось ни малейших сомнений в ее характере. Дьюк заметил, что лучше бы им сегодня утром оказать сопротивление и погибнуть мужчинами, чем вот так покорно ожидать своей поросячьей участи. Да они бы дрались, как подобает мужчинам, напомнил он отцу, если бы он не струсил.

Хью не стал спорить. Он согласился. Он все пытался убедить себя в том, что его нерешительность была вызвана заботой о женщинах. Но это мало утешило его. Что правда, то правда, свои… он в последние годы использовал довольно редко… а теперь они, может быть, вообще ему больше никогда не понадобятся. Но, черт побери, он привык к своим яйцам, и все тут! А для Дьюка, в его молодые годы, обходиться без них будет еще труднее.

Спустя какое-то время коротышка ворвался к ним, разъяренный, как никогда. Он выкрикнул какой-то приказ. Хью и Дьюк тут же были освобождены.

На этом все и закончилось, если не считать того, что они полностью были натерты ароматным кремом. Им выдали по ночной рубашке, провели по длинным пустынным коридорам. Хью был посажен в камеру. Дверь не запирали, но открыть ее было невозможно.

В одном из углов стоял поднос с едой и ложкой. Пища была превосходной, но кое-какие блюда он даже не смог определить. Хью ел с аппетитом, выскреб дочиста все тарелки и запил обед легким пивом. После чего улегся спать на мягкой подстилке на полу, отрешившись от всех забот…

Разбудили его шаги.

Он был отведен в другое помещение, тоже более чем просто отдаленное. Это оказалась учебная комната. Здесь его поджидали два невысоких белых в ночных рубашках. Они обладали всем необходимым для организации учебного процесса: разновидностью классной доски (с нее можно было стирать написанное быстро и бесследно каким-то удивительным способом), терпением и хлыстом, поскольку занятия проводились «под неумолчный напев ореховых розг», как сказал поэт. Ни одна ошибка не оставалась незамеченной. Оба они умели рисовать и прекрасно жестикулировали, объясняя что-либо Хью. Его учили говорить.