Чтение онлайн

Курорт теперь был тихим, райским уголком для сна. Моя белая ночная рубашка – тонкая, шелковая и свободная — развевалась вокруг моих бедер, когда я вышла на балкон. Подо мной простирался песок, похожий на лист серебра, сияющий в свете полной луны.

Недолго думая, я спустилась по маленьким ступенькам, которые вели прямо на пляж.

Ночь окутала меня, как шаль. Мягкая. Тихая. Почти священная.

Песок был теплым и мягко осыпался при каждом шаге. Мое платье развевалось на ветру, обтекая меня, как вода, когда я шла, подол касался моих икр. Мои волосы хлестали по лицу, пряди развевались на ветру, как будто сам ветер хотел поиграть.

Было не совсем темно – на Гавайях никогда не бывает темноты. Луна стояла высоко и ярко, окрашивая мир в оттенки слоновой кости и синего. Океан бесконечно простирался передо мной, его поверхность мерцала, как тысяча разбитых зеркал, разбросанных под звездами.

Некоторое время я бесцельно брела, позволяя волнам быть моим саундтреком. Их ритм успокаивал – удар, отступление, снова удар.

Наконец я остановилась в нескольких футах от кромки воды.

Песок здесь был влажным и прохладным, слегка проваливался под пальцами ног. Я слегка скрестила руки на груди – не от холода, а от абсолютной необъятности всего этого.

Поднялся ветер, теребя ткань моей ночной рубашки, заставляя ее развеваться вокруг меня, как мягкое белое облако. Я запрокинула голову и посмотрела на горизонт, где темный океан целовал еще более темное небо.

От открывшегося вида захватывало дух. Бесконечный. Живой.

Волны накатывались, останавливаясь прямо у моих ног, оставляя на песке пенистые отпечатки пальцев, прежде чем снова отступить. Лунный свет искрился на воде, превращая ее в жидкое серебро. На мгновение все словно приостановилось – как будто мир замедлился только для меня.

Я глубоко вдохнула. Соль. Ночь. Тишина.

Здесь, вдали от всех, вдали от шума своих мыслей, я наконец смогла признаться в том, что чувствовала всю ночь.

Что-то внутри меня изменилось. И как бы я ни старалась не обращать на это внимания, стоя там, под лунным светом, наедине с безбрежностью океана – это было невозможно отрицать.

Некоторое время я просто стояла там, позволяя ветерку трепать мои волосы, а лунному свету впитываться в кожу. Меланхолия все еще мягко давила на мои ребра, но она уже не была такой острой – больше походила на медленную боль, тихую грусть, которую я не до конца понимала.

Я выдохнула и слегка повернула голову в сторону полоски пляжа...

И мое сердце остановилось.

Далеко по песку, обрамленному залитой лунным светом береговой линией, ко мне шел Маттео.

Он выглядел так, словно вышел прямо из какого-то лихорадочного сна, в котором я никогда бы не призналась. Его белая льняная рубашка слегка развевалась на ветру, расстегнутая ровно настолько, чтобы можно было увидеть теплую бронзу его кожи под ней. Его подходящие брюки висели низко на бедрах, свободно, ткань колыхалась при каждом медленном, неторопливом шаге. Он был босиком, туфли небрежно болтались в одной руке, как будто у него было все время в мире.

Лунный свет касался его, словно благоволил ему, скользя по сильным линиям его плеч, улавливая слабое мерцание золотой цепочки на шее. Его кожа слабо светилась на фоне темного горизонта, а волосы – днем более золотистые, а сейчас темно–бронзовые — были растрепаны ветром.

Время от времени прилив целовал его лодыжки, мягкие волны плескались у его ног, как будто даже океан хотел поприветствовать его.

А его глаза – Боже. Даже отсюда я могла видеть, как они ловят свет, словно фрагменты чего-то дикого и яркого.

На мгновение он показался мне ненастоящим.

Он был похож на… Белого рыцаря.

Из тех, что появляются в историях, рассказываемых шепотом при свечах. Благородный воин, шагающий по берегу, лунный свет освещает его спину, каждый дюйм его тела излучает силу и спокойную уверенность.

И все же, правда не могла быть более противоположной. Маттео не был рыцарем в сияющих доспехах. Он принадлежал теням и силе, преступному миру, который процветал на контроле и опасности. Он был человеком, которого боялись люди, человеком, одно имя которого все еще могло звучать громко.

Но, стоя там, босиком на песке, когда луна окрашивала его в серебристый цвет, он выглядел так, словно пришел, чтобы дать отпор тьме ради меня.

Я не могла пошевелиться.

Все, что я могла делать, это стоять, подол моего платья развевался у моих ног, волосы развевались на ночном ветерке, наблюдая, как Маттео медленно сокращает расстояние между нами.

Казалось, каждый его шаг отдается эхом по тихому пляжу, размеренный и уверенный, как будто он все это время шел ко мне.

Шум волн стих, когда Маттео наконец добрался до меня, его шаги замедлились, пока он не остановился всего в нескольких футах от меня. Ночной воздух разносил между нами слабый аромат соли и гибискуса. Тишину нарушил его голос, низкий и грубый из-за морского бриза.

— Princesa… Я не ожидал увидеть тебя здесь.

— Что ты здесь делаешь?

— Не могу уснуть. — Затем он нахмурился, по–настоящему глядя на меня — его золотисто-карие глаза изучали мое лицо, как будто он пытался прочитать на языке, который еще не выучил. Его брови сошлись вместе, мягко, но обеспокоенно. — Что случилось?

Что–то в его тоне – мягкое, но основательное — разгадало меня. Я сделала медленный вдох, от которого дрожь пробралась в мою грудь.

— Я… Не знаю.

Слова вырвались прежде, чем я успела возвести свои обычные стены. Честно. Обнаженно.

Маттео наклонил голову, и его знакомый, сводящий с ума обаятельный взгляд стал еще глубже. — Я не думаю, что это абсолютная правда, Донна. — Он подошел ближе, песок мягко захрустел под его ногами. — Что тебя расстроило?

Расстояние между нами сократилось, и внезапно я остро осознала все – его тепло на прохладном ветерке, звук его рубашки, слабо шелестящей на ветру, то, как лунный свет изгибался на его подбородке.

— Я... я... — Слова застряли у меня в горле.

Голос Маттео смягчился еще больше, твердая рука легла мне на плечо. — Все в порядке. Не торопись.

Мой взгляд опустился на песок между нами. Мое дыхание стало прерывистым. — Я не хочу возвращаться в Нью-Йорк.

Я прошептала это так, словно это было признание, как будто произнесение этих слов слишком громко, сделало бы это реальным.

Что–то промелькнуло на лице Маттео — неуловимое, нечитаемое. Это было не совсем удивление. Скорее узнавание.