Чтение онлайн

Оба откусили одновременно, а в следующий миг их лица изменились, будто по волшебству. Кузнец замер с набитым ртом, мельник закрыл глаза. Они пытались казаться невозмутимыми, но получалось плохо. Остальные поглядывали на них полными понимания взглядами. А еще с лёгкой светлой завистью. Им явно хотелось добавки, и не беда что порции были огромными.

Пётр прекрасно всё видел и ещё больше злился. Его тут судить собрались, а этот Николай даже из его беды получил выгоду. Скулы Петра заострились, пальцы сжались в кулаки.

Я следил за ним со стороны: все эмоции читались, на его лице будто в открытой книге.

Из угла, с сенника, послышалось ворчание Тихона.

Николай перед собранием хотел усадить бортника за стол со всеми, но тот отказался: мол, ему и здесь хорошо. Рядом с Тихоном устроилась Глафира. Она застеснялась старосту с женой, но и уходить не захотела — любопытно ведь! Вот и осталась при раненом.

Сергей поднялся. Зал моментально затих.

— Собрались мы сегодня обсудить твою дальнейшую судьбу, Пётр, — начал староста. — Тебя обвиняют в недостойных поступках. Ты долгое время мешал Николаю работать. Друзей подговаривал не продавать ему товары, не помогать и всячески игнорировать.

— Мало ли, что говорят, — нервно отмахнулся Пётр. — Собака лает, ветер носит.

Люди зароптали.

Староста побагровел:

— Я, выходит, тоже собака?

Такого вопроса Пётр явно не ожидал. Он шумно сглотнул:

— Я такого не говорил, — Пётр даже отступил на полшага.

— Так ты признаёшь свою вину?

— А что мне тут признавать? Я никому не мешал. Если кто с Николаем не хотел дело иметь, так он пусть и отдувается.

Ропот нарастал. Похоже, не только у плотника и гончара Пётр пороги обивал.

— Недостойно это, Пётр! — вскочил Гаврила. — Ты ведь сколько мне говорил, что негоже чужаков поддерживать! А тут, выходит, ты сам хуже любого чужака себя ведёшь! Свою же злобу на нас решил перевесить.

— Верно Гаврила говорит! — воскликнул Сидор.

— Ты и ко мне приходил, — заявил мельник, прожевав шаурму. — Да только я тебя послал в лес. Погулять, да голову проветрить. Видимо, не помогло.

Николай сидел спокойно, беззлобно глядя на Петра. Пётр, в свою очередь, смотреть на Николая не решался. Глаза его бегали по залу, цепляясь за знакомые лица и не находя опоры.

— Значит, вину свою не признаёшь, — хмуро заявил староста. — Ещё и народ честной решил обвинить. Раз так, судить тебя строже придётся.

— Да все знают, что ты против Николая смуту разводил, — бросил кузнец Илья. — Чего ты теперь отнекиваешься?

Вдруг встал сам Николай.

— Пётр, одумайся. Ты ведь сейчас друзей предаёшь. Тех, кто тебя даже в недобром деле поддержал. Я то, может, тебе и чужак. А они нет. Они сегодня приходили ко мне и просили, чтобы не строго тебя судили. — Николай помолчал. — Ты о будущем подумай. Как жить будешь — изгоем в родной деревне или как прежде, среди своих? Я ведь с тобой не враждую, даже понять тебя могу. А вот друзей предавать, это дело последнее.

Николай говорил негромко, по-доброму, и от этого каждое его слово только тяжелее ложилось на душу Петра. Пётр стоял перед ним и трясся. Может быть, впервые в жизни ему стало по-настоящему стыдно, а может мне только хочется на это надеяться.

— Да признаю я, — наконец выдавил он. — Признаю, что говорил всякое. Злой был.

Он сглотнул и продолжил, уже тише:

— А как мне жить-то дальше? Я всю жизнь такую таверну хотел. Ещё когда отец меня мальчишкой в город взял, увидел я там, в городе, настоящий трактир — с музыкой, со свечами, с запахами… Вот и мечтал. А тут ты пришёл и мою мечту…

Он осёкся, не договорив.

— Да если бы не Николай, ты свою таверну и не достроил бы, — спокойно произнёс староста. — Ты ему благодарен быть должен, а ты что сделал? Людей поднял, хотел дом его сжечь. Это ещё один непростительный поступок.

Я, на всякий случай, пересел поближе к Николаю. Не то чтобы ему нужна была поддержка, лицо его было невозмутимым и благожелательным. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж он добродушен. Я не желал Петру зла, но и без наказания его оставлять было нельзя.

Перед глазами стояла картина, как Пётр орёт на жену, даёт подзатыльник сыну. Чувство справедливости во мне требовало, чтобы за подлость он заплатил.

— Виноват, — Пётр опустил голову. — Совсем я отчаялся. Испугался, что без таверны останусь. Потерял покой. Подумал, что Николай отберёт мою мечту. Простите меня, люди добрые, и друзья верные. Не желал я зла. Дураком был, да и не сделал ведь ничего. Что теперь — изгонять меня? Или таверну заберёте? Обречёте с семьёй на голодную смерть?

— Не нужна мне твоя таверна, — нахмурился Николай. — У меня и своя есть.

— Да и изгонять тебя никто не собирается, — добавил староста.

Пётр выдохнул. Плечи его опустились, и он с надеждой поглядел на Сергея.

— Но наказание понести всё равно должен, — произнёс староста. — Вот ты говоришь, что боишься без заработка остаться, а другого лишал, и не думал, как Николаю жить. Ты ему больше года работать не давал. Значит, будешь десятину платить. Вот три года и будешь. Чтобы помнил о своём поведении.

— Десятину?! — Пётр вскинулся. — Откуда у меня деньги на это? У меня таверна еле дышит!

— Не можешь деньгами — будешь работой отдавать, — спокойно ответил староста. — Продуктами. Пойдёшь к Николаю: полы убирать, скатерти стирать, Дрова колоть, овощи да рыбу чистить, Работа для тебя найдётся. Вон, таверну ещё достраивать предстоит, а лишние руки не помешают.

Я почувствовал, как Николай напрягся — явно хотел возразить, сказать, что не нужно. Я положил ему руку на предплечье и покачал головой. Не сейчас. Наказание должно быть исполнено.

Пётр обвёл зал взглядом. Работать на Николая ему явно не хотелось, да и платить тоже. Но это было лучше, чем быть изгнанным.

— Ладно, — процедил он. — Буду платить. Найду уж средства как-нибудь.

— Ну, на том и порешим, — староста хлопнул по столу, — значится…

Я наклонился к Николаю и шепнул:

— А Тихон как же?

Николай кивнул и поднялся.

— Не все вопросы обсудили. Я-то переживу поведение Петра. А вот бортник Тихон мог и не пережить.

Зал замер.