Чтение онлайн

— Гюрза, коли подскоче, выше колена може цапнуть, — заявил он со знанием дела.

Я натянул сапоги, взял в целях самозащиты саксауловую палку и вышел за ворота заставы. Палку я выбрал на дровяном складе. Она оказалась тяжелой и такой твердой, что, когда я попробовал чуть заострить конец, топор отскакивал от нее, как от камня.

На границу я приехал на все лето. Я занимался в университете и проходил свою первую производственную практику. Много лет назад наш профессор Олег Петрович Соколовский служил здесь на границе, а потом не раз бывал в экспедициях в этих краях. Он утверждал, что нет другого места на земле, где было бы такое удивительное сочетание пустынной и степной растительности, и добился, чтобы меня послали именно сюда.

На заставу же мне удалось попасть вот каким образом. В университете я сотрудничал в многотиражке, посещал занятия литобъединения, и там встретился однажды с заведующим отделом журнала «Пограничник». Это случилось незадолго до отъезда на практику, и Сергей Сергеевич — так звали завотделом — предложил мне написать для них очерк, а может быть и рассказ. Отношения от журнала оказалось достаточным, чтобы меня радушно приняли на одной из застав, зачислили на довольствие и поставили узкую солдатскую койку в маленькой пустовавшей комнате.

— Ну что ж, — сказал мне при встрече начальник заставы капитан Свиридов, — живите, пока не наскучит. Правда, комфорта тут особого нету, вода солоновата, жара пятьдесят градусов в тени скоро начнется, однако я со своим семейством тут уже двадцать первый год служу. И ничего...

Когда я приехал, сопки еще стояли голые, на их склонах в беспорядке валялись сухие стебли ферул, напоминавшие оглобли. Пограничники называли их дудками за то, что внутри стеблей ничего не было, одна пустота. Потом сопки зазеленели, потом вроде бы порыжели, стали в крапинку, это выходили из земли острые стрелки с похожими на пули тугими бутонами тюльпанов, а еще через день-другой все это вдруг занялось огнем и заполыхало.

Надо сказать, что сопки лишь издали казались сплошь красными, на самом деле здесь росли тюльпаны разных оттенков. От профессора Соколовского я слышал, что тут можно встретить даже черный тюльпан, такой, как в романе Дюма того же названия, и мне захотелось поискать в горах — нет ли там этой диковины. На заставе рассказывали, что в прошлом году приезжали сюда голландские цветоводы, которые собирали луковицы диких туркменских тюльпанов для скрещивания со знаменитыми культурными формами.

Утро только началось; когда я вышел за ворота, солнце еще грело, а не жгло, и после довольно прохладной ночи и тумана, заволакивавшего на рассвете Гиндукуш, прикосновение его лучей было приятно.

— Пойду на Зеленую падь, — доложил я начальнику заставы.

Я всегда говорил ему, куда собираюсь идти, так распорядился капитан, чтобы знать, где меня искать, если я заблужусь.

— Добро, — ответил начальник заставы.

Кроме саксауловой палки я взял с собой гербарную рамку, сверток с едой, флягу и, конечно, блокнот, с которым вообще никогда не расставался.

На Зеленую падь я уже ходил однажды с пограничным нарядом. Это был трудный и изнурительный путь— все время с сопки на сопку, без малейшей тени и без единого кустика, куда ни кинешь взгляд. Зато в самой пади журчал текший из Афганистана ручеек и росли дикие маслины, алыча и яблони.

Но дотуда еще было далеко.

Я шел прямо по тюльпанам, по драгоценной россыпи их, раздвигая ногами упругие стебли, и меня не оставляло ощущение, будто я нахожусь в каком-то большом городе и забрался на клумбу, которую обычно устраивают перед горсоветом, и что вот-вот раздастся резкий и требовательный свисток милиционера. Но было тихо, никто не свистел, кроме птиц, среди которых выделялась одна, величиной с дятла и голубоватая. Правильного имени ее я не знал, здесь же пичугу прозвали «пограничником» за то, что она всегда отдыхала на телефонных столбах, которые шли вдоль контрольно-следовой полосы.

«Интересно, где же змеи, которыми меня так пугали?» — подумал я, поглядывая время от времени под ноги. Змеи, к счастью, не попадались, хотя я не только вглядывался, но и прислушивался: не раздается ли зловещее шипение кобры и не поднимается ли над тюльпанами ее маленькая головка с раздутой шеей? Все это было мне известно по книгам и научно-популярному фильму об Индии, случайно увиденному перед отъездом.

Сказать откровенно, мне даже хотелось встретить змею. Со мной была тяжелая саксауловая палка, вполне достаточная для того, чтобы справиться с любой ползучей тварью, и кроме того мне казалось, что в этой первобытной безлюдной пустыне я просто был обязан чувствовать себя таким царем природы, перед которым все живое должно бежать в трепете и страхе.

Поразительно, как быстро набирало силу солнце.

Буквально с каждой минутой оно пекло все сильнее, и моя белая похожая на детскую панамку шляпа, тоже взятая у пограничников, казалось, готова была вот-вот сморщиться и свернуться от жары, как сорванный с дерева лист. Особенно чувствовалась духота, когда приходилось идти через песчаные голые лысины: песок там накалялся до такой степени, что жег даже через толстые подметки армейских сапог.

В такие минуты на меня находила хандра, замедлялось движение мысли и единственное, о чем я думал — зачем занесло меня в эту жарко натопленную печь, что потянуло в это чертово пекло, вместо того, чтобы поехать в милые моему сердцу брянские леса. Там тоже можно было составить великолепный гербарий и даже найти в глухой чаще бора такую редкость, как орхидею «венерин башмачок».

А здесь...

Кругом было пустынно и голо, ничего кроме тюльпанного ковра да голубоватых гор на горизонте. Места эти славились каракулевыми овцами, но на всем пути мне ни разу не встретилось ни одной овечьей кошары, ни одного глинобитного домика чабанов и ни одного человека. Хозяевами тут были пограничники, которые сейчас, быть может, даже следили за мной из своего секрета.

Что касается меня, то я ничего не видел, а тяжело шагал в сторону Зеленой пади, с каждым шагом все медленнее и труднее, иногда доставал из рюкзака флягу с нагревшейся водой и делал два глубоких глотка. Тревожное ощущение границы, владевшее мною в первые дни пребывания на заставе, несколько притупилось, и теперь мне хотелось только одного — поскорее добраться до ручья и намочить в нем свою разгоряченную, пылающую голову. Я даже прислушивался время от времени — не донесется ли далекий лепет потока, бегущего по камням, но было тихо.

И вдруг — нет, это мне не показалось, потому что галлюцинациями я, слава богу, пока не страдаю, — я отчетливо услышал песню. Женский, и как мне почудилось, молодой голос пел что-то незнакомое, и эти неожиданно возникшие звуки в том месте, где никого не должно было быть, мне показались настолько удивительными, что я невольно остановился. Первым делом я попытался разглядеть, кто же это поет, но никого не увидел: очевидно, нас разделяла самая макушка сопки, куда я взбирался.

«Кто это? — спросил я сам себя. — Жена одного из офицеров заставы?». Пожалуй, нет. Когда я уходил, все три женщины были дома и никуда не собирались. Значит, кто-то другой. Версию о нарушителе я отбросил немедленно: надо быть круглым дураком, чтобы петь песни, собравшись тайком перейти границу.

Я почему-то перестал чувствовать жару, прибавил шагу и через несколько минут вышел на гребень сопки.

Среди моря цветов да еще сверху я в первый момент даже не приметил сидевшую, должно быть, на камне девушку лет семнадцати, в пестром коротком, до колен, платье и платке, стянутом узлом на затылке. Меня она, очевидно, увидела сразу, потому что перестала петь и ни с того ни с сего обратилась ко мне с такими словами.

— Так это ты на пятой заставе поселился?.. Я давненько тебя разглядела издали еще, когда ты около Змеиной сопки шел.