Чтение онлайн

– Разве во Франции есть особый закон о том, как художникам надлежит обставлять студии?
– поднял брови голландец.

– Где вы видели студию, в которой не было бы ни одного полотна, законченного или незаконченного? Хотелось бы знать, мадам, что вы делаете со своими картинами?

Она с надеждой посмотрела на мужа, как бы предоставляя ему самому найти подходящий ответ.

– Поймите, Мирелла вовсе не считает себя художницей...

Мегрэ впервые услышал ее имя.

– К тому же она весьма взыскательна к себе и обычно уничтожает картину, не окончив ее...

– Минуточку, господин Йонкер... Еще один вопрос - знаю, что надоел, но такой уж я дотошный. Мне случалось бывать в мастерских художников... Так вот скажите - как они уничтожают неудавшиеся картины?

– Ну, разрезают их на куски, потом сжигают или выбрасывают в мусорный ящик.

– А до этого?

– То есть как "до этого"? Я вас не понимаю...

– Неужели? Такой знаток, и не понимаете! А подрамники? Что, их тоже каждый раз выбрасывают? У вас, наверное, так - ведь в этом шкафу три новехоньких подрамника.

– Моя жена раздает иногда свои картины друзьям, те, которые ей более или менее удались...

– Не те ли, за которыми кто-то приезжает по вечерам?

– Когда по вечерам, когда днем. Какая разница?..

– Стало быть, вашей супруге картины удаются гораздо чаще, чем она говорила только что...

– Иногда увозят и другие картины - у меня их много!

– Я вам еще нужна?
– спросила мадам Йонкер.
– Может быть, спустимся вниз? Выпили бы кофе или чаю?

– Благодарю, мадам, только не сейчас. Ваш супруг любезно согласился показать мне свой дом, но до сих пор не сказал, что находится за этой дверью, - Мегрэ указал на темную дубовую дверь в глубине ателье.
– Как знать, не обнаружим ли мы там сохранившиеся образцы вашего творчества?

Атмосфера накалялась: казалось, что даже воздух в комнате наэлектризован.

Голоса звучали приглушенно, отрывисто.

– Боюсь, что нет, господин Мегрэ, - сказал Йонкер.

– Вы уверены?

– Да, уверен. Долгие месяцы, а то и годы прошли с тех пор, как я в последний раз отпирал эту дверь. Когда-то это была комната женщины, о которой вам уже говорила жена. Ну, той самой художницы... Там мы... она, одним словом, она любила отдохнуть там, в перерывах между работой...

– Ах, вот как! И теперь комната стала для вас неприкосновенной святыней!

Надо же! До сих пор не можете забыть?

Мегрэ умышленно перешел на этот тон, надеясь вывести голландца из равновесия.

– Господин Мегрэ, если я нагряну к вам в дом, начну рыскать по углам и докучать вашей жене вопросами, то, смею вас заверить, многое в вашей личной жизни покажется весьма странным, чтобы не сказать больше. У каждого из нас, изволите ли видеть, свой образ мыслей и свой быт, недоступный пониманию посторонних.

Дом этот обширен... Меня мало что интересует, кроме моих картин. В свете мы бываем редко... Моя жена, как вы уже знаете, балуется живописью...

Удивительно ли, что она не придает большого значения судьбе своих картин: она вольна их сжечь, выбросить в мусорный ящик или подарить друзьям...

– Друзьям? Каким друзьям?

– Я вам уже сказал и сейчас могу только повторить: было бы непорядочно и бестактно с моей стороны впутывать совершенно непричастных людей в неприятности, которые обрушились на меня только из-за того, что вчера ночью какие-то неизвестные стреляли у нас на улице...

– Ну ладно, давайте все-таки вернемся к этой двери...

– Не знаю, сколько комнат в вашей квартире, господин Мегрэ, в моем доме их тридцать две. Я держу прислугу - четырех человек. Горничных мы иногда меняем некоторые из них нескромны и позволяют себе слишком много. Человек нашего круга не удивился бы, узнав, что кто-то из прислуги потерял ключ от одной из комнат...

– И вы до сих пор не заказали другого?

– Мне это не пришло в голову.

– Вы уверены, что в доме нет запасного ключа?

– Насколько мне известно - нет... Впрочем, может быть, он где-то здесь и, возможно, найдется когда-нибудь в самом неожиданном месте...

– Вы позволите мне отсюда позвонить?
– сказал Мегрэ, подходя к телефону на столике.

Еще раньше комиссар заметил телефонные аппараты почти во всех комнатах: безусловно, в доме был свой коммутатор.

– Что вы собираетесь делать?
– спросил Йонкер.

– Вызвать слесаря.

– Я не потерплю этого, господин Мегрэ. Мне кажется, вы превышаете свои полномочия!

– В таком случае мне придется позвонить в прокуратуру и запросить ордер на обыск...

Супруги снова переглянулись. Потом Мирелла молча пододвинула к шкафу табурет, стоявший у мольберта, влезла на него и, пошарив наверху, тут же спрыгнула на пол, держа в руках ключ.

– Видите ли, господин Йонкер, меня особенно поразила одна деталь, вернее, две аналогичные детали. В дверях ателье врезан замок не изнутри, а снаружи: это не совсем обычно, - сказал Мегрэ.
– А пока вы говорили со мной, я обратил внимание, что и в той комнате, о которой шла речь, замок снаружи...

Удивительное совпадение, не правда ли?

– Удивляйтесь на здоровье, господин Мегрэ. Вы, как вошли в дом, так и не перестаете удивляться! Еще бы, наш образ жизни вам в диковинку. Куда уж тут понять?

– Как видите, я стараюсь по мере сил, - вздохнул Мегрэ.

Мадам Йонкер протянула комиссару ключ. Он взял его и направился к закрытой двери. Супруги Йонкер не двинулись с места; они напоминали сейчас две статуи, выставленные в огромной мастерской.

Мегрэ открыл дверь.

– Так когда же вы открывали эту дверь в последний раз?

– Это неважно, - бросил Йонкер.

– Вас, мадам, почему - вы, наверное, догадываетесь, я не прошу заходить сюда, но вас, сударь, я попросил бы подойти поближе...

Голландец направился к Мегрэ, изо всех сил стараясь сохранить свое обычное достоинство.

– Заметьте, пол здесь чист, ни следа пыли. Это во-первых! Притронетесь к полу - и вы убедитесь, что кое-где паркет еще сырой - стало быть, пол мыли недавно... Кто-то убирал эту комнату сегодня утром или самое позднее вчера ночью. Спрашивается - кто?

– Во всяком случае, я никого сюда не посылала, - услышал Мегрэ голос Миреллы.
– Можете спросить об этом у горничных. Разве что муж распорядился, Комната оказалась небольшой. Из ее единственного окна, как и в мастерской, открывался вид на Париж. Старенькие цветастые занавески были перепачканы краской. В некоторых местах на них сохранились еще цветные отпечатки пальцев. Комиссар готов был поклясться, что кто-то малевал здесь пальцем и вытирал потом руки о занавеску.