Чтение онлайн

Франклин узнала о модели Уотсона – Крика от Гослинга почти через неделю после того, как ее увидел Уилкинс. По мнению Энн Сейр, известие о том, что в Кембридже установили структуру ДНК, стало неуместным прощальным подарком {1201} . Это не совсем верно. Узнав о планах публикации статьи Королевского колледжа и Кавендишской лаборатории, Розалинд связалась с Рэндаллом и потребовала, чтобы одновременно она и Гослинг опубликовали свой материал по В-ДНК {1202} . Они уже работали над статьей (иллюстрацией к которой служила рентгенограмма № 51), и через неделю материал был готов.

19 марта Франклин и Гослинг поехали в Кембридж, чтобы лично изучить конструкцию Уотсона и Крика. В своих мемуарах Уотсон вспоминает, как его впечатлило то, что она мгновенно приняла их модель, хотя сначала боялся, что острый упрямый ум Рози, зашоренный ее отрицательным, как он считал, отношением к идее спиральной структуры, откопает что-нибудь несообразное, что породит сомнения в правильности двойной спирали. Это опасение демонстрирует, что Уотсон не понимал приоритетов Франклин, для которой не было ничего важнее научной истины, основанной на достоверных, воспроизводимых фактах. Она не проявила ожидавшегося яростного раздражения, потому что не на что было яростно раздражаться с научной точки зрения {1203} . Модель выглядела верной. Она была интересной. Она объясняла полученные Франклин данные, которые той не удавалось интерпретировать. В 2013 г. в интервью для журнала Nature в связи с шестидесятой годовщиной открытия двойной спирали Гослинг вспоминал, что реакция Франклин была живой и благожелательной: «Она не говорила о сенсации. "Все мы стоим на плечах друг друга" – вот что она сказала» {1204} .

Уотсона озадачило удовлетворение Розалинд, вызванное тем, что ее первоклассные способности кристаллографа получили признание в Кавендишской лаборатории. Он ошибочно принял ее реакцию за поворот в поведении, и это заблуждение через годы вылилось в сомнительный комплимент. В 1968 г. он писал, что возражения Франклин против спиральной структуры отражали истинно научный подход, а не заблуждения феминистки, что «Рози изменилась» и более не считала прежние споры о построении моделей прибежищем лентяев, стремящихся избежать трудной работы, обязательной в честной научной карьере {1205} .

Журналист Хорас Джадсон из The New Yorker подытожил историю участия Франклин в открытии структуры ДНК так: «Легко симпатизировать Франклин. Но факт остается фактом: она так и не совершила индуктивный скачок» {1206} . В 2018 г. Уотсон высказался эмоциональнее: «Я бы назвал ее неудачницей… Я употребляю слово "неудачница" не в том смысле, что она была ничтожеством или плохим человеком. Она упустила шанс. Упустила! Возможно, нехорошо так говорить, но она сама его отбросила, вот что. У нее не было причин делать то, что она делала, кроме одной: ей претила мысль о спиральной структуре формы А» {1207} .

Фрэнсис Крик тоже нелицеприятно высказался о Франклин. Так, он считал, что свои трудности и неудачи она по большей части создала сама и, хотя казалась энергичной и уверенной в себе, была очень чувствительной и слишком приверженной научной основательности, отвергала обходные пути. По мнению Крика, Франклин хотела добиться успеха в одиночку и не принимала чужих советов, если они шли вразрез с ее собственными представлениями, а когда ей предлагали помощь, отказывалась от нее {1208} .

Эти утверждения и несправедливы, и бессердечны. По словам Бренды Мэддокс, Розалинд Франклин с ранних лет – школьницей, студенткой и особенно научным сотрудником – была приучена оперировать только достоверными данными и несомненными доказательствами: «Всплеск воображения был не в ее характере, так же как перерасход денег на счете в банке или красное платье с открытыми плечами» {1209} .

Возможно, лучше всех сложный характер Розалинд понял один из не самых важных персонажей в этой запутанной истории. В 1990 г. физик Мансел Дейвис рассказал о разговоре с ней, состоявшемся в 1952 г., когда он приезжал в Королевский колледж. Он хотел встретиться с Франклин, поскольку занимался ДНК у Уильяма Астбери в Лидсском университете в 1946–1947 гг. Она любезно показала ему свои рентгенограммы, и Дейвис с волнением понял, что в ее руках ключ к решению проблемы ДНК. По его мнению, чего не могли решить Уотсон, Крик или Уилкинс, так это свою «проблему Рози». Начать с того, что подходы Франклин и Уотсона к научному поиску кардинально различались: «Она трезвомыслящая и добросовестная, неизменно профессиональная в работе; он – сплошное озарение, убежден, что все устроится само собой». Дейвис признал: «Рози почти наверняка ошиблась; Уотсон, при всей своей грубости, вполне вероятно дал ей подсказки для открытия структуры ДНК». Однако Дейвис также отметил, что они смогли бы найти общий язык и завязать взаимовыгодный обмен, только если бы Розалинд Франклин была ангелом, и считал несправедливым называть ее трудным человеком: «Эта характеристика возникла, потому что она ориентировалась на собственные научные интересы и предпочитала следовать им без ненужного вмешательства». Чтобы улучшить отношения с Франклин, коллегам требовалось лишь немного понимания {1210} . Увы, никто в Королевском колледже и в Кавендишской лаборатории этого не сделал.

Наконец-то наступила настоящая английская весна, и с каждым днем все больше кембриджских ученых мужей приходили в помещение № 103 взглянуть на модель Уотсона – Крика. Всякий раз Крик с торжеством объяснял структуру и следствия из нее, и это ничего не теряло от того, что повторялось многократно, воодушевление с каждым днем лишь усиливалось {1211} . Крик был так громогласен, что было слышно выше этажом {1212} . В числе посетителей оказался физик-экспериментатор Джордж Сирл, работавший в Кавендишской лаборатории еще с Джозефом Томсоном в 1890-х гг. Говорят, что после слов Крика о том, что ДНК – основа человеческой наследственности, Сирл, которому на тот момент было 88 лет, заметил: «Теперь понятно, почему мы такое странное племя» {1213} . Скоро уже не только Брэгг не желал больше слушать взрывы смеха и пронзительные выкрики Крика. Донохью и Уотсон, заслышав голос Фрэнсиса, проповедующего очередным визитерам, уходили и не возвращались, пока новообращенных не отпускали и не появлялся шанс возобновить работу {1214} .

К смятению Крика, 13 марта Уотсон улизнул в Париж, чтобы неделю наслаждаться прекрасной кухней и обществом генетиков Бориса Эфрусси и Гарриет Эфрусси-Тейлор из Пастеровского института, о чем договорился с ними несколько недель назад. Он чувствовал себя измученным и не видел причин отменять долгожданную поездку. Уотсон уже купил билет на самолет – в то время еще новый способ путешествия из Лондона в Париж – и предвкушал, как будет рассказывать чете Эфрусси и их друзьям о двойной спирали {1215} . Крик, недовольный легкомыслием Уотсона, считал, что неделя – слишком долгий перерыв в работе исключительной важности. Позднее Уотсон объяснил свое юношеское стремление поступать наперекор: «Однако призыв стать серьезнее не пришелся мне по вкусу, тем более что Джон [Кендрю] только что показал нам с Фрэнсисом письмо Чаргаффа, в котором мы упоминались. В постскриптуме он просил проинформировать его, что задумали эти клоуны от науки» {1216} . Казалось бы, невероятно, чтобы человек на пороге объявления о таком потрясающем открытии мог взять отпуск. Возможно, следует понимать буквально слова Уотсона в письме Дельбрюку о том, что ему необходима одна последняя неделя свободы перед тем, как прожектор общего внимания к ДНК высветит каждый его шаг в науке и станет невозможно сосредоточиться на других сторонах жизни {1217} .

Крик с нетерпением ждал возвращения партнера. Теперь настала его очередь взять под контроль приложение их сил: нужно было подготовить материал для публикации {1218} . Впрочем, 19 марта Крик нашел время написать письмо на семи страницах с множеством схем своему двенадцатилетнему сыну Майклу. Может быть, это не первое рукописное описание ДНК, но, пожалуй, самое милое:

Традиции Кембриджа требовали, чтобы Крик и Уотсон лично сообщили Полингу о своей двойной спирали, хотя оба понимали, что он уже знает об их успехе. 21 марта они наконец написали длинное письмо, сообщавшее самому могущественному химику мира, что его обошли. Здесь была очень важна осмотрительность, а это свойство Уотсон проявлял редко, да и Крик не всегда.

Прежде всего следовало придумать причину задержки прямого обращения к Полингу. По настоянию Крика Уотсон вписал некоторые оправдания: «Один из нас (Дж. У.) был в отъезде в Париже, а кроме того, пришлось подождать, поскольку профессор Брэгг лежал с гриппом» {1221} . Обе отговорки выглядели неубедительно. Парижский вояж Уотсона продлился всего шесть дней, с 13 по 18 марта. Болезнь Брэгга представлялась более достоверным поводом, так как руководитель должен знать о работе сотрудников прежде, чем кто бы то ни было на стороне. Впрочем, хотя, когда Крик и Уотсон писали Полингу, Брэгг все еще ощущал последствия вирусной инфекции, но 9 марта он пришел-таки в лабораторию, чтобы оценить их модель. Истинная причина задержки с письмом заключалась в том, что они не были готовы делиться конкретными подробностями своих результатов с человеком, которого считали самым грозным конкурентом.