Чтение онлайн

Это волненіе меня безпокоило.

Но я разуврялъ себя, я говорилъ себ: я столько видлъ женщинъ, у меня было столько возлюбленныхъ! Она такъ неопытна! Какъ она можетъ побдить! Это ребенокъ. Но этотъ ребенокъ, такой нжный, льстилъ моему самолюбію жаднымъ вниманіемъ, съ какимъ онъ слушалъ меня. То, какъ онъ считался съ тмъ, что я говорилъ, и оцнивалъ каждое мое слово, восхищало меня и длалось для меня необходимымъ. Мы любили другъ друга, не желая признаваться себ въ этомъ. Моя Софія, такая простая и наивная, казалась мн образцомъ искренности и чувствительности: ей не хватало только страстности, но любовь втихомолку общала мн и это. Она не походила ни на кого и была даже странной, но все такъ шло къ ней, даже суровый видъ, что мн хотлось овладть ею, и что-то увряло меня, что я добьюсь своего. Я не ошибся, но, соблазняя, я соблазнился самъ – этого я не ждалъ и даже боялся. Какимъ я былъ безумцемъ! Отъ такого счастья хотлъ отказаться! Я ставилъ любовь выше гордости. Прости меня, моя Софія, прости. Я не зналъ наслажденій взаимной нжности, только ты заставила меня вкусить ихъ. Я искупилъ свое преступленіе. Я люблю свои цпи сильнй, чмъ боялся ихъ.

Привычка обманывать женщинъ обычно лишаетъ мужчинъ способности быть постоянными, тогда какъ у меня это-то именно и породило тоску по возлюбленной, – подобной теб, которой я не надялся, однако, встртить, и достоинства которой я тмъ боле цню, чмъ сильне я ея желалъ. Но существуетъ множество достойныхъ любви! Я это вижу со времени обрушившагося на меня несчастья, но ни у кого направленіе ума, манера думать и характеръ, не обладали тми плнительными для меня свойствами, какъ у тебя. Я не могъ бы любить женщину безъ душевнаго богатства, ибо я долженъ высказываться предъ моей подругой. Вычурное остроуміе утомляетъ меня: кто обладалъ имъ въ большей степени, чмъ г-жа Фейланъ? Аффектація, на мой взглядъ, такъ же относится къ естественности, какъ румяна къ красот; то есть: они не только не нужны тому, кого хотятъ украсить, но даже вредны. Значитъ – мн надлежало найти душу простую, изящную, устойчивую и веселую. У меня такъ мало обычныхъ предразсудковъ, мои мннія такъ несхожи съ мнніями всего свта, что женщина, сотканная изъ мелочности и раздираемая постоянными рефлексами, не могла бы ко мн подойти. Въ теб я встртилъ энергію, твердость, силу, ршительность. Но это еще не все; мой характеръ неровенъ, моя воспріимчивость чудовищна, моя пылкость исключительна; и потому мн нужна была нжная и кроткая женщина, способная меня умиротворять, и я не смлъ надяться, чтобы эти превосходныя качества оказались бы въ соединеніи со столь рдкостными добродтелями, – обычно это не встрчается. И все же, я нашелъ все это въ теб, моя дорогая подруга. Такъ подумай же о томъ, – что ты для меня; все зданіе моего счастья построено на теб. Не сердись, что я дрожу при одной мысли о могущей угрожать намъ опасности, и что я считаю тебя за благо, безконечно боле дорогое для меня, чмъ я для тебя. Мой характеръ уже былъ сложившимся, – а твой еще нтъ; мои принципы тверды, ты же еще только начала думать о необходимости имть ихъ. Ты могла бы найти въ мір другого рода привязанность и счастье, чмъ то, которое суждено теб въ объятіяхъ твоего Габріеля; но Софія была необходима для моего счастья; одна она способна была дать мн его.

...............................................................

Среда, 9 января 1778 г.

Моя дорогая, моя единственная подруга, я облилъ слезами, покрылъ поцлуями твое письмо. О, мой другъ, моя Софія, отъ какой тяжести ты освободила мою грудь! Но еще сколько ея остается! Ахъ, ты ничего не пишешь о себ, о своемъ здоровь! Письмо твое написано среди мукъ, – я это вижу; ты прибавила только слово, только одно слово посл событія. И какъ трепетно оно написано! Неровныя буквы истерзали мн сердце! Божественное, божественное вниманіе! Видна твоя душа, – твоя везд! Но какъ же ты себя чувствуешь? Скажи мн, скажи же это мн, моя Софія! Какъ мн успокоиться? Ахъ, на сердц у меня тяжело, а было еще мрачне. Пусть тебя не тревожитъ безпорядочность этого письма и мой измнившійся почеркъ; извстіе выбило меня изъ колеи; мое волненіе слишкомъ сильно и слишкомъ естественно. Я не даю себ времени притти въ себя, ибо не хочу, чтобы по моей вин отсрочилось удовольствіе, которое ты испытаешь при вид этого письма.

Милая, милая Софія, итакъ, ты – мать! О! и твое дитя не будетъ у тебя отнято! Пусть оно смягчитъ твое горе и твои страданія! Я говорю – твое дитя, – ахъ, я вдь знаю, что оно и мое. Никогда твой другъ не откажется отъ сладкаго имени отца… Жестокая Софія, ты попрекаешь меня моимъ несчастьемъ. Великій Боже! разв не я причинилъ твое, и поврь, что ничто другое не въ состояніи меня занимать. Но успокойся, умоляю тебя, о, моя радость! Вспомни, что ты – половина моей души; ты бы слилась съ моею жизнью, если бы не заботилась о своей… Ты нуждаешься въ душевномъ поко, моя Софія; я умоляю тебя, пощади себя, побереги для боле счастливыхъ временъ. Увренность въ томъ, что ты получишь это письмо, была бы мн очень утшительна; если ты захочешь подтвердить мн это, оповсти меня о твоемъ состояніи, разскажи мн, какъ себя чувствуешь, и, прежде всего, не обманывай меня… О, не обманывай меня, но пиши, коль скоро ты сможешь это сдлать безъ опасностей и затрудненій. Душа моя страждетъ, но у меня еще есть силы, а у тебя ихъ уже нтъ; поэтому не торопись, и пусть я еще помучаюсь.

У моей дочери мои черты, – говоришь ты? Ты принесла ей этимъ печальный даръ, но пусть у нея будетъ твоя душа, тогда она будетъ богата, тогда природа ее чудесно вознаградитъ за изъяны ея рожденія… Ахъ, пожалуй, она будетъ черезчуръ впечатлительна. Но какія бы страданія не причиняла впечатлительность, – еще больше приноситъ она добра.

Не хочу теб писать много; не хочу и не могу. Боюсь за свое сердце, за свою голову, за твое состояніе. Моя подруга, моя Софія, прошу тебя на колняхъ, даже требую отъ тебя, заклинаю тебя именемъ твоей дочери, ея отца, твоими клятвами, твоею нжностью, о которой ты говоришь, не ршаясь ее выразить, – береги себя! Не пренебрегай ничмъ, что можетъ быстро возстановить твое здоровье и силы; обрати на себя часть благородной и изумительной стойкости твоей. Будь здорова! Прощай, моя радость и жизнь!

И ты, мой возлюбленный, спрашиваешь, – люблю ли я тебя? Ахъ, разв ты не знаешь, что я обожаю тебя навки. Да, это врно. Что за чудесное существо господинъ Буше! [4] Ты, значитъ, знаешь теперь, гд я. Я теб уже писала на бумаг, въ которой были волосы твоей дочери, и въ письм въ день моего разршенія отъ бремени [5] . Однако твой почеркъ проступаетъ наружу; употребляй лимонный сокъ и не пиши больше на расплывчатой бумаг; чмъ толще будетъ бумага, тмъ меньше будутъ выступать чернила.

О, мой другъ, мой другъ, какъ ты несчастливъ! Гд же т надежды, о которыхъ ты говоришь? Я думала, что скоро ты выйдешь на волю, и потому я такъ упорно стремилась оповстить тебя о моемъ мстопребываніи. Ты можешь меня увидать, если только не появишься въ господской одежд. Лучше прикинуться странствующимъ торговцемъ, комиссіонеромъ, букинистомъ или кмъ-нибудь подобнымъ, желающимъ побесдовать съ графиней; я видаюсь со всякаго рода такими людьми; лишь пристойныхъ людей мн не разршается видть. Удобный часъ – отъ десяти утра до полудня. Если ты явишься подъ видомъ зубного врача, ты сможешь проникнуть даже въ мою комнату. О, мой другъ, отъ радости я умру у твоего сердца…

...............................................................

Іоганнъ Вольфгангъ ГЕТЕ (1749—1832) долгое время, живя въ Веймар, находился въ дружеской связи съ г-жей Штейнъ, умной и образованной женщиной, олицетворявшей для него Ифигенію. Охлажденіе между ними обнаружилось около 1789 г., посл чего Гёте отправился путешествовать по Италіи. Послдовавшая любовь его къ Христин Вульпіусъ (1792 г.), – довольно вульгарной плебейк, замнившей г-жу Штейнъ, далеко не носила того интеллектуальнаго характера, которымъ отмчены отношенія и письма къ г-ж Штейнъ.

Воскресенье, 31 марта.

Дорогая. Письмо Ваше огорчило меня. Если бы я только могъ понять глубокое невріе Вашей души въ себя, души, въ которую должны бы врить тысячи, чтобы стать счастливыми! На свт ничего не надо понимать, чмъ дольше я смотрю, тмъ ясне вижу это. – Ваша мечта, дорогая! Ваши слезы! – Это такъ! Дйствительность я переношу большею частью хорошо; грезы могутъ меня растрогать когда угодно. Я вновь увидлъ мою первую любовь. Что длаетъ со мною судьба! Сколько вещей помшала она мн увидть во время этого путешествія съ полною ясностью! Это путешествіе словно должно было подвести итоги моей прошлой жизни! А теперь все начинается сызнова! Вдь вс вы – мои! Скоро пріду. Еще не могу разстаться со Шретеръ. Прощайте! Прощайте! Въ послдній день марта 76 года. Лейпцигъ.

Г.

(Пятница, 25 мая).

Итакъ, отношеніе, самое чистое, самое прекрасное, самое правдивое, которое я когда-либо имлъ къ женщин, за исключеніемъ сестры, – нарушено. Я былъ подготовленъ къ этому, я только безконечно страдалъ за прошлое и за будущее, и за бдное дитя, которое ушло, которое я обрекъ въ ту минуту на такое страданіе. Я не хочу видть Васъ, Ваше настоящее опечалило бы меня. Если я не могу жить съ Вами, то Ваша любовь нужна мн такъ же мало, какъ любовь всхъ отсутствующихъ, которою я такъ богатъ. Настоящее въ минуту нужды все ршаетъ, все облегчаетъ, все укрпляетъ. Отсутствующій приходитъ съ пожарнымъ насосомъ, когда огонь уже потушенъ – и все это ради свта! Свтъ, который не можетъ быть ничмъ для меня, не хочетъ, чтобы и Ты была чмъ-нибудь для меня, – не вдаютъ, что творятъ. Рука заточеннаго въ одиночномъ заключеніи и не слышащаго голоса любви, бываетъ тяжка для того мста, куда она опускается. Прощай, дорогая.

24 мая 76.

Вечеромъ 16-го.

Еще слово. Вчера, когда мы ночью возвращались отъ Апольда, я халъ одинъ впереди, подл гусаровъ, которые разсказывали другъ другу свои продлки; я то слушалъ, то не слушалъ, и, погруженный въ мысли, халъ дальше. Вдругъ я подумалъ о томъ, какъ я люблю эту мстность, этотъ край! этотъ Эттерсбергъ! эти невысокіе холмы! И душу мн пронизало насквозь – вдругъ и теб когда-нибудь придется все это покинуть! Край, гд ты нашла такъ много, нашла все счастье, о которомъ можетъ мечтать смертный, гд ты переходишь отъ удовольствія къ неудовольствію, въ вчно звенящей жизни, – если и теб придется покинуть его, съ посохомъ въ рукахъ, какъ покинула ты свою родину. Слезы выступили у меня на глазахъ, и я почувствовалъ себя достаточно сильнымъ, чтобы перенести и это. – Сильнымъ! – значитъ, безчувственнымъ.