Чтение онлайн

– Фройлен Зибих.

В умывальную заглянул явившийся на трель свистка помощник, высокий скандинав с холодными глазами, затянутый в черную униформу.

– А, Олаф! Вот этого мальчика, - фройлен Зибих показала на Славку Новгородцева, - отведи в карцер. А этого...
– она выдернула из Димкиных рук Вовку.
– Этого отведи в медпункт.

Скандинав кивнул.

– Госпожа эрциер!
– сделал попытку возразить Лёшка.
– Он же только подскользнулся!

– Молчать!
– взвизгнула фройлен Зибих.
– Олаф, этого идиота тоже в карцер! Остальные - построились!

Дети торопливо сцепили руки. Вместо Славки Новгородцева Димке пришлось встать в пару с Олежкой Змиевым. Они подождали, пока Олаф выведет наказанных. В одной из туалетных кабинок, набираясь, шумела вода.

– Кошмар!
– ужаснулась фройлен Зибих, взглянув на секундомер.
– И все, конечно, мокрые, как свиньи. Тьфу! За мной, с песней, раз-два.

Сначала они подавленно молчали, следуя в другой конец коридора, к скрипучим дверям, за которыми находилась столовая. Потом фройлен Зибих пропела:

– Auf der Heide bl"uht ein kleines Bl"umelein...

– Und das heisst: Erika, - нестройно подхватили две палаты, шлёпая босыми ногами.

– Веселее!
– потребовала фройлен Зибих.

И Димка вместе со всеми заорал громче:

– Heiss von hunderttausend kleinen Bienelein!

Хорошо, коридор кончился.

В столовой было светло, зябко и серо, шумели вентиляторы и пахло прогорклым маслом. Два длинных стола тянулись от одной стены до другой, на столах были расставлены подносы с алюминиевыми мисками и жестяными кружками. Над стойкой-прилавком, за которым на плите теснились большие кастрюли с кашей и компотом (они так и были подписаны), висел рейхс-флаг, а по сторонам от него алели трафаретные буквы, складываясь в слова. Первый лозунг гласил: "Каждый час думай о благе Германии!". Второй был длиннее: "Хочешь стать гражданином Империи - поступай, как гражданин!".

Приютским, впрочем, было сразу сказано, что они, в лучшем случае, могут претендовать лишь на усеченное гражданство и untermensch-pass, так что вторая надпись была не для них и не про них.

Теми же алыми трафаретными буквами на одной стене было выведено: "Повинуйся!", а на другой - "Ешь!".

– Посмотрите!
– повысила голос фройлен Зибих, показывая на столы.
– Все остыло! Вот к чему приводит нарушение распорядка. Быстро сели!

Дети бесшумно разместились на лавках, звякнул случайно задетый поднос.

– Молитва!
– сказала фройлен Зибих.

Димка сложил руки перед собой.

Немецкие слова отскакивали от зубов. Недаром перед сном они с фрау Доггель полчаса заучивали разные тексты из требника. "Aller Augen warten auf Dich, o Herr, und Du gibst ihnen ihre Speise zur rechten Zeit...".

В мисках лежали горки слипшегося риса и разваренная зелень, в кружках темнел компот, скукоженные яблочные дольки на его поверхности походили на побитые бурей корабли.

Дождавшись окончания молитвы, фройлен Зибих хлопнула в ладоши.

– Всё! Едим, свиньи!

К рису прилагался кусок серого хлеба, и в завтраке это считалось самым первым лакомством, потому что его можно было припасти на будущее и потом, особенно корочку, посасывать в свое удовольствие в любую свободную минуту.

Хлеб Димка сразу спрятал под майку. Многие сделали то же самое. Потом застучали ложки. Алюминий по алюминию.

– Едим!
– повторила фройлен Зибих.

Еду полагалось тщательно пережевывать, но Димка давно заметил, что пережевывать с голоду не шибко получается. Ложка, другая, всё. Как ни приноравливайся, твоя порция уже проскользнула в пищевод и зыбким теплом опустилась в желудок. Ещё и секунды тикают, торопят.

– Пьём!

Димка торопливо заглотнул компот из кружки. Что-то противное, волосатое прокатилось по языку, вызывая рвотные позывы, но Димка, пересилив себя, протолкнул эту гадость в горло и запил новым глотком.

Фройлен Зибих щёлкнула кнопкой секундомера.

– Встаём!

Дети встали, держа подносы в руках. Три порции так и остались не тронутыми. Димка едва успел ухватить хлеб для Лёшки.

– Сдаём подносы!

Гусеницей-многоножкой приютские потянулись к никелированной кювете-ванне на колёсиках, поставленной у окна. Подносы забрякали, ныряя внутрь. Толстый небритый повар вышел из помещения кухни и остановился у стойки, ковыряя пальцем в носу.

– Что нужно сказать за завтрак?
– спросила, заметив его, фройлен Зибих.

– Danke!
– вместе со всеми прокричал Димка.
– Danke, Herr Gans!

Повар захохотал, тряся животом под грязным халатом.

– Wieviel, Gans?
– указала на детей фройлен Зибих.

Ганс показал три пальца.

– Gut.
– Фройлен Зибих обежала подопечных глазами.
– Резников. Шмерц. Сеутов... Нет, Алыкаев вместо Сеутова. Помогаете господину Гансу сегодня на кухне, делаете, что он прикажет. Ясно?

– Да, - ответили названные.

– Komm!
– махнул им рукой повар.

– Остальные - строимся в коридоре и идем в общий зал. Живее!

Фройлен Зибих отвесила подзатыльник замешкавшемуся мальчишке. Приютские заторопились. Подталкиваемый сзади, Димка вылетел из кухни, плечом стукнулся о кафель и едва не потерял прижатые локтем куски хлеба. Олежка Змиев подал ладонь.

– Быстрее!

Пара к паре, дети поспешно сформировали колонну. Фройлен Зибих прошлась из головы в конец строя, удовлетворенно кивая. Чей-то кусок хлеба брызнул крошками под ее каблуком. Воспитатель отпихнула его в кухонные двери.

– Криворукие ублюдки! За мной!

Она пошла впереди, раздраженно выстукивая по бедру кончиками пальцев.

Колонна миновала лестницу наверх, потом, как за Матушкой-Гусыней, свернула за фройлен Зибих налево, под изображение фюрера. Стены украсили фотографии в рамках, где доблестные немецкие войска вместе с союзниками итальянцами и французами позировали на фоне разбомбленных, лежащих в руинах ленинградского Эрмитажа, московского Кремля, казанского Кремля, а также на фоне больших астраханских осетров.

Еще были военные фотографии, полные огня, дыма, подбитой советской техники, чумазых солдат и мертвецов, похожих на незначительные детали черно-белого пейзажа. Димка с Лёшкой успели изучить их все.

"Смотри, как улыбаются, - шептал Лёшка, - сволочи, покорители мира. А Челябинск не взяли, веришь?"

Димка верил.

– Schneller!

Они все вошли в холодный зал. Окна были открыты, стылый весенний воздух протекал с улицы, шевелил занавески. На пустыре через дорогу, за оградой из колючей проволоки, копались в битом кирпиче несколько человек в полосатых робах. За ними, покрикивая, лениво присматривал молодой полицейский. Копались лагерники еле-еле, словно преодолевая сопротивление каких-то незримых, злобных сил, ходили осторожно, неуклюже, и даже тачку возили так, будто она может развалиться от любого непродуманного движения.