Чтение онлайн

– Поволжье!
– ответил Димка.

Отвечать нужно было громко и чётко, как всякому, кто имеет власть спрашивать.

– Сталинград?
– прищурился херр Сломак.

– Самара!

– Ненавижу Сталинград.

– Жуткий город, - согласилась фрау Доггель.
– Триста тысяч погибших.

Унтерштурмфюрер грохнул по столу кулаком так, что несколько оставшихся мальчишек вздрогнули.

– Но мы разнесли этот чёртов город в пыль!
– Ледяные глаза его, казалось, высверливали в Димке дыру.
– Мы раскатали его танками Клейста и Гота! Мы пронзили его армиями Паулюса и Зальмута! Он перестал существовать, а на его развалинах мы расстреляли десять тысяч русских ублюдков, не разбирая военные они или гражданские.

– Слава Германии!
– выкрикнула фрау Доггель.

Унтерштурмфюрер, успокаиваясь, кивнул.

– Да. Слава Германии. Дитмар, - спросил он, - а ты знаешь Вильгельма Эберта?

– Нет, - мотнул головой Димка.

– Ты врёшь, маленький негодяй, - сказал херр Сломак.
– На прошлой неделе ты был у него в помощниках в детском саду.

– Я присматривал за Вилли, - сказал Димка, - никакого Вильгельма Эберта я не знаю.

Унтерштурмфюрер фыркнул.

– Славяне на удивление тупы. Вилли и есть Вильгельм.

Он хотел добавить что-то ещё, но тут, толкнув двери, в зал быстрым шагом вошла фройлен Зибих, ведя за собой мрачного, глядящего исподлобья Лёшку.

– Вот, херр унтерштурмфюрер, - она поставила своего спутника рядом с Димкой, одёрнула сбившуюся майку, - это - Грошев.

Херр Сломак вскинул бровь.

– За что он сидел в карцере?

– Вступился за своего товарища.

– Это похвально.

– Это нарушение дисциплины, - сказала фрау Доггель.

– Возможно.
– Унтерштурмфюрер не был настроен спорить.
– Я забираю их до восемнадцати ноль-ноль. Они будут сопровождать, как младшие товарищи, как прислуга, немецких детей в местный Императорский музей Победы.

Фрау Доггель обернулась к мальчишкам у стены.

– Видите?
– сказала она им.
– Кто хорошо проявляет себя в работе, тот получает возможность приобщиться к культуре Рейха и лично узреть торжество германского гения, воплощенного в полотнах и в скульптурах.

– О, нет, - улыбнулся унтерштурмфюрер, - сейчас водят на темпорамы.

– Куда?
– спросила фрау Доггель.

– Zeitrahmen. Темпорама. Изобретение Густава Борнхаузена. Не слышали? Под темпорамы сейчас отвели весь большой зал.

Обер-эрциер смутилась.

– Честно говоря, херр унтерштурмфюрер, мы здесь, на периферии, бывает, даже пакеты из Управления получаем с двухнедельным опозданием.

– А "Volkischer Beobachter"?

– Последний номер был за второе марта.

– А сейчас одиннадцатое, - унтерштурмфюрер покачал головой.
– Плохо у вас почтовая служба работает, - сделал вывод он.

– Говорят, партизаны пошаливают, - сказала фройлен Зибих.

– До сих пор?
– удивился гость.
– Странные дела.

– Фронт быстро ушёл на восток.

– Это да, уж мы рванули, - унтерштурмфюрер поднялся.
– Так вот, в номере за седьмое число есть замечательная статья об этих темпорамах. Обязательно прочитайте. Фюрер, говорят, был ими очарован. Это на самом деле очень интересно. Как бы статическое окно в прошлое, создаваемое и удерживаемое электромагнитным полем.

– Но зачем?

Унтерштурмфюрер с некоторым сомнением посмотрел на фрау Доггель, задавшую вопрос.

– Вы не хотите увидеть стоянку первых ариев? Или Зигфрида, победителя Нибелунгов, пирующего на свадьбе Гюнтера и Брунхильды? Или нашего божественного фюрера в тот момент, когда Гинденбург провозгласил его канцлером?

– Ах, конечно!
– покраснев, заверила херра Сломака обер-эрциер.
– Если это возможно...

– Возможно, - сказал унтерштурмфюрер.
– Детей приоденьте только. Я буду ждать их на улице, мой "хорьх" стоит на углу.

– А распоряжение?

– Пожалуйста.

Унтерштурмфюрер полез ладонью во внутренний карман мундира и достал сложенный вчетверо листок. Фрау Доггель, развернув, внимательно его прочитала.

– Устраивает?
– спросил херр Сломак.

Фрау Доггель кивнула.

– Более чем. Олаф, - распорядилась она, - проводи детей в палату, пусть оденутся, штаны, куртки. Там же нет необходимости раздеваться?
– спросила она унтерштурмфюрера.

– Нет, - сказал тот, выходя.

Олаф взял Димку и Лёшку за руки. Он был сильный, и за ним пришлось поспевать на цыпочках. Вскрикнешь - Олаф или пальцы до боли сожмёт, или ещё что-нибудь придумает. Ущипнёт, например. Это, как говорит фрау Доггель, воспитательный момент. Не кричи, не реви, молчи. Плохо, что хлеб в коридоре у Димки выпал, не уследил он за ним.

Скандинав едва ли не протащил их по лестнице, швырнул в проход.

– Отеват-ться!

Мальчишки кинулись к шкафчикам у дальней стены.

– Ненавижу!
– успел тихо прошептать Лёшка.

– Кого? Олафа?
– спросил Димка, натягивая штаны.

– Всех их.

– Я тоже.

Рубашка. Куртка. Всё равно холодно. Сев прямо на пол, Димка принялся обуваться. Тонкие шнурки на потертых, с чужой ноги, ботинках так и норовили завязаться в узелки. Димка засопел. Лёшка опустился рядом.

– Может, сбежим по дороге?
– дохнул он в ухо другу.

– Надо же знать, куда, - сказал Димка, пытаясь сложить из шнурка крыло бабочки.

Отец ему показывал, учил. Как раз перед тем, как уйти в армию, посадил к себе на колени и, тепло обдувая дыханием макушку, принялся объяснять:

– Смотри, Митька, пропускаем один конец под другим, сгибаем петелькой, охватываем вторым и продеваем снизу. Видишь? Получается словно бабочка.

Димка ещё смеялся.

А отец говорил, что теперь уже ему, Митьке, заботится о маме и такие вещи, как мыть посуду или завязывать шнурки, точно уж придётся делать самому.

Димка шмыгнул носом.

– Шт-то вы там копает-тесь?

Олаф двинулся к мальчишкам по проходу. Он схватил их, как котят, за шкирку и швырнул на пол в сторону дверей. Лёшке повезло, он поймал в пальцы коечную стойку и не упал. А Димка, грянув об пол, больно отбил локоть и коленку. Завязать шнурки на втором ботинке он так и не успел.

– Вставай, - подал ему ладонь Лёшка.

– Ага.

Олаф тучей надвинулся сзади.

– Быст-тро внисс.

Толкнув двери, ребята слетели по лестнице на первый этаж.