Чтение онлайн

Один из типичных носителей боли вообще и любовных страданий в частности – мозг:

«Сравни с собой или примерь на глаз // любовь и страсть – и через боль – истому // …Но ласка та, что далеко от рук, // стреляет [!] в мозг, когда от верст опешишь, // проворней уст ведь небосвод разлук // несокрушимей потолков убежищ» (269).

От боли в мозгу мотивные связи протягиваются к разлуке, устам, вискам, костям и творчеству:

«…В моем мозгу // какие-то квадраты, даты, // твоя или моя к виску // прижатая ладонь // …затасканных сравнений лоск // прости: как запоздалый кочет, // униженный разлукой мозг // возвыситься невольно хочет».

Готовым оказывается не только весь тематический комплекс, но и рифменное сцепление мозга с виском. Что касается сверлящего характера боли в сонете, то он соответствует форме мозговых извилин (ср: «Твой мозг перекручен, как рог барана»), предвещает мотив пули в висок (ср. выше «стреляет в мозг») и отлит в готовую идиому.

'Разлетание на куски' не только готовит выстрел, но и представляет характерный для Бродского мотив 'распада, развала':

«Что-то внутри, похоже, сорвалось, раскололось»; «…в бесцветном пальто, // чьи застежки одни и спасали тебя от распада».

«Черт» (здесь и ниже в 7-й строке) – обращенное предвестие «Бога», венчающего пушкинский текст, а в сонете Бродского открывающего заключительное шестистишие.

Строки 4–7.

Мысленная примерка самоубийства и сопутствующей ему дрожи тоже неоднократно встречается у Бродского, часто в комбинации с кровью, разлукой, виском, зубами/пастью, и под знаком ошибки:

«То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом»; «Но не ищу себе перекладины: // совестно браться за труд Господень. // Впрочем, дело (270), должно быть, в трусости. // В страхе. В технической акта трудности. // Это влиянье грядущей трупности» <…>.

За навязчивыми картинами самоубийства стоит одна из центральных тем Бродского – тема 'пустоты, грани небытия', часто выступающая в характерной форме физического страха смерти и боли, подстерегающих человека (271).

<…> Участие уст поэта подразумевается и в финальном поцелуе сонета – именно во рту у поэта рождается жажда коснуться «бюст/уст». В пользу поэтических уст свидетельствует также употребленный с ними глагол касания, особенно если сравнить 6-й сонет со следующим пассажем из «Разговора с небожителем»:

«…Уже ни в ком //не видя места, коего глаголом // коснуться мог бы, не владея горлом // …Слюной // кропя уста взамен Кастальской влаги, // кренясь Пизанской башнею к бумаге…»

Здесь отсылка к «Пророку» очевидна, как очевидно, что в слове «коснуться» Бродский контаминирует действия будущего поэта (пушкинское «глаголом жечь») и серафима, снаряжающего его в творческий путь (пушкинские «моих зениц [ушей] коснулся он»; «и он к устам моим приник»).

Таким образом, целый комплекс образов (' коснуться + уста') делает «Пророк» вторым, наряду с «Я вас любил…», интертекстуальным источником сонета (277).

Если сонет так богат инвариантами Бродского, то пушкинский оригинал в нем должен быть не только спародирован, но и потеснен чисто структурно. Как мы (278) помним, важнейшее сюжетное изменение состоит в вынесении на поверхность страстного утверждения любви, образующего новый финал.

Дополнительный простор создается, в первую очередь, большей длиной сонета, предоставляющей в распоряжение Бродского шесть «лишних» строк, а также вольностями в обращении с оригиналом.

Строго говоря, пересказ пушкинского текста заканчивается в середине 9-й строки, где Бродский на полуслове обрывает Пушкина своим «… – но не даст!». Эффект скомканности поддержан тем, что в полторы строки (8-ю и половину 9-й) втиснут материал из начала, середины и конца второй строфы оригинала. <…>

В синтаксическом плане именно первые девять строк написаны сравнительно короткими фразами, тогда как в финале Бродский дает волю своему витиеватому красноречию. Разумеется, весь синтаксис, с самого начала, – типичный для Бродского разорванный, цветаевский. Но в начале сонета он как бы подвёрстывается к пушкинскому, а в конце выходит за классические рамки.

Что касается словаря, то к концу практически исчезает вульгарная лексика и появляются архаизмы и поэтизмы: «Бог», «будучи», «сотворит», «по Пармениду», «сей жар в крови», «коснуться», «уст». Нейтрально-серьезная лексика проходит через весь текст («любовь, оружие, задумчивость (279), зачеркиваю»), но в финале особое значение получают слова двойной стилистической принадлежности – низкие и высокие одновременно. <…> Таким образом, и лексическая композиция делит стихотворение на две части – пародийную и серьезную.

В плане рифмовки Бродский тоже как бы комкает оригинал. <…> Разделавшись с рифмами оригинала, Бродский обращается к новым созвучиям: «-аст», «-ажды» и «-уст». Оба гласных и все три комплекса в целом (за исключением «-ж-») находятся на периферии пушкинского текста, ни разу не попадая под рифму и редко – под ударение. <…>

Итак, основной композиционный принцип 6-го сонета состоит в том, что на нескольких уровнях – сюжетном (280), лексическом, синтаксическом, рифменном – Бродский как бы перебивает, комкает и отодвигает в сторону пушкинский оригинал, чтобы в конце выступить со своим собственным номером. <…>

Потеснив классика, современный поэт насыщает текст собственными мотивами, – за пародийной оболочкой 6-го сонета вырисовывается структура типичного стихотворения Бродского. На первый план выдвинуты телесные образы, композиционное развитие которых вторит общей переориентации с пушкинской отрешенности на цинично-бравурный собственный тон. Эти материальные мотивы вводятся в сонет двумя порциями – в середину (на место первой строфы оригинала) и в конец (на место второй), причем по нагромождению физиологических деталей три последние строки не уступают шести первым (281).

<…> Контрастный же ход состоит в том, что негативные физиологические ощущения начинаются в мозгу и висках, а затем через кровь и кости сосредоточиваются во рту, чтобы, наконец, разрешиться, улетучившись через губы в виде поцелуя/поэтического слова; в начале металл угрожает страждущему телу, а в конце телесная страсть плавит металл (282).

<…> Иными словами, бесцеремонная перекройка оригинала не нацелена на пародию ради пародии, а представляет собой крайнее, но закономерное развитие пушкинских принципов. Попробуем сформулировать, как звучит 6-й сонет в целом-по отношению к пушкинскому тексту и сам по себе.