Чтение онлайн

– Ладно, допустим, – сказал Виргус и отпил пива из запотевшего бокала. – И что это нам дает? Делать-то что?

Наступило молчание.

– Мне сказали, что нужно найти дверь, – тихо сказала Элис. Виргус поднял на нее глаза.

– Хм… И мне.

Они посмотрели на меня.

Я отпил кофе.

– Мне тоже.

– Я думаю, она откроется перед нами когда мы разберемся с гештальтами. Каждый со своими, – сказала Элис.

– Да, – сказал я. – Да.

Элис поднялась с кресла и подошла к музыкальному центру. Покопалась в дисках, выбрала и вставила в CD-чейнджер. Раздался гитарный перебор и голос Шевчука:

«Побледневшие листья окна Зарастают прозрачной водой. У воды нет ни смерти, ни дна. Я прощаюсь с тобой…»

– Пойдемте на воздух, – сказала Элис. – Погода сегодня замечательная.

Мы прошли через раздвинутые створки двери, оставив их открытыми, чтобы слышать музыку.

За верандой простирался пляж – белый песок, редкие сосны и бесконечная гладь океана. Барашки волн накатывали на берег и вновь отступали. Воздух пах смолой.

Элис села на качели, растянутые между двумя корабельными соснами. Мы с Виргусом расположились на песке в тени дерева.

– Вам никогда не приходило в голову… – сказал я. – Вы не задумывались над мыслью «что останется после меня?»

Виргус усмехнулся.

– Ты говоришь как древний старик, уже собравшийся… Ах да. Ладно, замяли.

– Что останется? Солнце, небо, облака, – сказала Элис, медленно раскачиваясь, – дождь и цветы…

– Красиво, – сказал я. – Но это лирика. Все перечисленное уже было до тебя, и продолжится независимо от факта твоего существования.

«Горсть тепла после долгой зимы Донесем. Пять минут до утра Доживем. Наше море вины Поглощает время-дыра…» – доносилось из дома.

– А, ты об этом… – сказала Элис. – Думаю, после сорока лет жизни каждому есть что оставить.

– Например? Можешь ответить – что оставишь ты? – настаивал я.

– Так прямо в лоб… Ладно. – Она посмотрела на небо. – Я родила и воспитала сына. Пожалуй, дети –главное, что мы оставляем.

– Дети… Дети, которые доживут до сорока и, будучи глубоко несчастными, уйдут вслед за родителями?

– Это жестоко, Фиш.

– Я только спросил.

«Это все, что останется после меня, Это все, что возьму я с собой…»

– Я надеюсь… я знаю, что дети будут счастливее нас, – сказала Элис.

– Откуда такая уверенность? Ты же психолог и должна знать, что дети повторяют родительский сценарий. Ребенок впитывает не то, что мама с папой говорят, а то, что они делают.

– Допустим, – сказала Элис. Она перестала раскачиваться.

«С нами память сидит у стола, А в руке ее пламя свечи. Ты такою хорошей была. Посмотри на меня, не молчи…»

– Бесполезно наставлять ребенка: «Будь счастлив», в то время как сама ты несчастна. Вероятнее всего, он повторит тебя.

– Не факт…

– Без толку твердить: «Радуйся жизни», если сама не испытываешь от нее удовольствия.

– Послушай, Фиш…

– Напрасно желать: «Живи долго», тогда как ты…

– Перестань! – Элис соскочила с сиденья и пошла к океану.

«Крики чайки на белой стене Окольцованы черной луной. Нарисуй что-нибудь на окне И шепни на прощанье рекой…»

– А после меня останется музыка, – сказал Виргус. – Мои композиции и джазовые импровизации.

– У тебя много записанных альбомов? – Я прилег, оперевшись на локоть.

– Ну… есть несколько записей – любительских, конечно. Ходят по рукам.

– Сколько людей услышат твои самиздатовские шедевры? Тысяча, миллион?

– Слушай, старик, моя музыка – не для толпы. Это тебе не попса. – Он поднял с песка ракушку и запустил ее в воду.

– И ты уверен, что достиг вершины и больше стремиться некуда?

– А сам-то? – не выдержал Виргус. – Что останется после тебя, не хочешь ответить?

«Две мечты да печали стакан Мы, воскреснув, допили до дна. Я не знаю, зачем тебе дан. Правит мною дорога-луна…»

– После меня… Останется дело, которое я строил много лет. Но его некому передать, поэтому оно быстро развалится. Останется дом и сад перед ним… – Я перевернулся на спину. – Наверно, их купит местный нефтяной барон для любовницы-модели. Вот, пожалуй, и все.

– Невесело, – заметил Виргус. Он пропускал между пальцами мелкий чистый песок.

«Ты не плачь, если можешь, прости. Жизнь – не сахар, а смерть нам – не чай. Мне свою дорогу нести. До свидания, друг, и прощай».

Элис вернулась.

– Я в последнее время серьезно думала… – сказала она, сдвинув брови. – В общем, я решила…

– Я тоже, – сказал Виргус.

Тихо шелестели волны. Над головой пролетела чайка.

– Что ж, – сказал я, поднимаясь и отряхивая брюки. – Тогда – пора. Шутки кончились.

Мой кролик высунул мордочку из-под дивана.

Он не хочет умирать.

Я одна в пустом доме. Уже ночь, тихо, лишь в динамиках чуть слышно звучит музыка. Мой стол напротив окна, и когда смотришь наружу, кажется, будто плывешь над землей. Тонкая преграда между лунным пейзажем и светящимся монитором исчезает, можно раскинуть руки, шагнуть в звездное небо… и упереться в двойное стекло.

«Они окочурились не от голода, – сказал в Зазеркалье Виргус. – Кролики умерли от…»

Он прав. Не от недостатка пищи (любви? Заботы? Ласки?) погибают кролики. Вовсе нет.

Я нашла в интернете стихотворение.

Сказали мне, что эта дорога Меня приведет к океану смерти, И я с полпути повернула вспять. С тех пор все тянутся передо мною Кривые, глухие, окольные тропы…

На оранжевой поляне под изумрудным небом Виргус не сказал названия танки. Промолчал из деликатности. Но теперь я знаю. «Трусость» – вот как она называется в оригинале. Трусость.

Чай с молоком в хрупкой чашке, такой тонкой, что страшно брать в руки. Круг света настольной лампы. «Маленькая ночная серенада» Моцарта.