Чтение онлайн

— Ты умеешь молчать?

Джек опустил топор.

— Умею.

— Умеешь делать то, что сказано, не задавая вопросов?

— Умею.

— Умеешь не паниковать, когда что-то идёт не по плану?

Джек подумал секунду.

— Не знаю. Никогда не проверял в вашем роде дел. Но по жизни — умею.

Эстебан смотрел на него долго — с той же закрытостью, что и раньше, но в ней появился какой-то новый оттенок. Не доверие — ещё рано. Но что-то похожее на интерес.

— Есть одно дело, — сказал он наконец. — Маленькое. Ничего сложного. Но если облажаешься — я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Карлос здесь ни при чём.

— Понял.

— Не торопись говорить “понял”. Сначала послушай, что нужно делать.

Они отошли от хижины подальше, к кромке пальмовых зарослей, где их не было слышно с берега. Эстебан говорил тихо и коротко. Дело было простым. На соседнем острове — в трёх часах хода на лодке — жил человек по имени дон Фелипе. У него был склад, на котором хранились ящики с бутылками рома— ром был хороший, гаванской выделки, без акцизных марок, что делало его вдвое дешевле для покупателя и вдвое дороже для продавца. Нужно было забрать с этого склада четыре ящика и привезти в условленное место на побережье Пуэрто-Рико, где их должны были встретить люди Эстебана. Идти туда — на маленькой рыбацкой лодке, одному, чтобы не привлекать внимания. Карлос даст лодку. Дон Фелипе уже предупреждён, он отдаст ящики без вопросов. Встреча на побережье Пуэрто-Рико — в условленной бухте, в час ночи.

— Ночью? — уточнил Джек.

— Всегда ночью, — сказал Эстебан. — У таможенников тоже есть дети. Им тоже надо спать.

— Понятно.

— Ты умеешь ходить под парусом ночью?

— Карлос учил. Справлюсь.

— Если не справишься — ищи бухту сам и объясняйся с моими людьми сам. Я ничем помочь не смогу.

— Я справлюсь.

Эстебан смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Послезавтра. На рассвете — выходишь.

Джек рассказал Карлосу — не всё, но достаточно, чтобы он понял о чём идёт речь. Старик выслушал, помолчал.

— Лодку возьмёшь, — сказал он. — Я доверяю Эстебану, пока он ведёт себя честно. Ты меня понял?

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — возвращайся сюда. Не к Эстебану, не к его людям. Сюда.

— Я понял.

Элена ничего не сказала. Только дала ему с собой еды на два дня и проверила его руки и ноги в последний раз. Он вышел на рассвете — в четыре утра, когда звёзды ещё горели и горизонт только начинал светлеть на востоке. “Санта-Элена” шла хорошо — ветер был попутным, мягким, без сюрпризов. Джек сидел на корме и правил парусом, иногда посматривая на звёзды, ориентируясь по тем, что показал ему Карлос. Это было красиво — он не мог не признать этого. Открытое море ночью, когда вокруг только вода и небо и нет ничего лишнего, — это было то, о чём он в другой жизни, наверное, захотел бы нарисовать. Дон Фелипе оказался маленьким, пожилым человеком с добродушным лицом и полным отсутствием интереса к тому, кто именно забирает ящики. Он показал склад, помог погрузить ящики и пожал Джеку руку с видом человека, завершившего обычную рабочую сделку. Джек вышел в море снова — уже с грузом. Лодка осела, шла медленнее. Он пересчитал время и понял, что идёт с запасом. Ровно в полночь был у побережья Пуэрто-Рико. Бухту нашёл со второй попытки — первая оказалась не той, но он не запаниковал, а просто прошёл вдоль берега дальше, считая выступы скал так, как описал Эстебан. Люди в бухте были двое — молчаливые, тёмные силуэты. Они забрали ящики, сунули Джеку что-то в руку и исчезли, как будто их и не было. Он посмотрел на то, что дали. Это были деньги — несколько монет и бумажных купюр. На ощупь, в темноте, он не мог определить сколько. Сложил в карман и пошёл обратно к лодке. На рассвете он был у острова. Карлос стоял на берегу и ждал.

— Всё в порядке, — сказал Джек.

— Хорошо!— ответил Карлос.

Вечером пришёл “Сан-Мигель”. Эстебан спросил только:

— Ящики дошли?

— Дошли.

— Проблем не было?

— Бухту не сразу нашёл. Остальное — без проблем.

Эстебан кивнул. Это был его способ сказать “хорошо”.

Деньги за первый рейс были скромными — четыре доллара. Джек пересчитал их в темноте хижины и понял, что это мало. Но это было начало, и он знал разницу между “мало” и “ничего”. Следующий разговор с Эстебаном произошёл через две недели. На этот раз контрабандист подошёл первым — что само по себе было знаком.

— Тот рейс ты прошёл нормально, — сказал он без предисловий. — Я поговорил с моими людьми в бухте. Говорят, пришёл вовремя, груз не тронут, вопросов не задавал.

— Как и договаривались.

— Да. — Эстебан помолчал. — Есть ещё один рейс. Этот сложнее. И платят больше.

— Я слушаю.

На этот раз речь шла о настоящей работе на “Сан-Мигеле” — не отдельным рейсом, а в составе команды. Шхуна шла на Гаити, там забирала груз — что именно, Эстебан не уточнил, и Джек не спрашивал, — потом шла вдоль побережья с несколькими остановками и возвращалась через Пуэрто-Рико. Рейс занял бы дней десять-двенадцать. Джек шёл как матрос — грести, управлять парусом, помогать с разгрузкой-погрузкой. Платили начинающему матросу на таких рейсах обычно семь-восемь долларов за весь переход.

— Согласен, — сказал Джек.

— Ты не торговался, — заметил Эстебан.

— Потому что я знаю, что пока не стою больше. Когда буду стоить — поговорим.

Эстебан посмотрел на него с тем выражением, которое у закрытых людей иногда заменяет уважение.

— Послезавтра. На рассвете.

Первый настоящий рейс на “Сан-Мигеле” был тяжёлым. Не потому что, что-то пошло не так — всё прошло гладко, если не считать небольшого шторма на второй день, который потрепал шхуну, но не причинил серьёзного вреда. Тяжёлым он был физически: двенадцать дней в открытом море, работа по вахтам — четыре часа у руля или на парусе, четыре часа сна на грубой парусине в трюме, потом снова. Еда была простой до аскетизма: рис, фасоль, солёная рыба, иногда фрукты, которые Эстебан брал в портах. Воды — ровно столько, сколько нужно. Команда приняла его настороженно. Педро был доброжелателен — он вообще был доброжелателен ко всему живому, кроме, кажется, акул. Луис первые три дня смотрел на Джека так, будто прикидывал, не выбросить ли его за борт просто для профилактики. Остальные трое — Мануэль, Гонсало и совсем молодой Рафаэль — держались нейтрально. Джек не лез с разговорами. Делал что говорили, нёс вахты без жалоб, помогал, где мог, не жался, когда было тяжело. На третий день Луис молча подвинулся, давая ему место у котла с едой, — и это было знаком примирения, красноречивее любых слов. На шестой день, во время ночной вахты, Рафаэль — шестнадцатилетний, с таким же обгоревшим носом, как у Педро, но тощий, как спичка, — подсел к Джеку у руля и спросил:

— Ты правда упал с того большого корабля, который утонул? С “Титаника”?

— Правда, — сказал Джек.

— И как ты выжил?

— Честно — не знаю. Море вернуло.

Рафаэль задумался над этим с видом человека, который принимает сложное богословское утверждение.

— Моя мать говорит, — сказал он наконец, — что море никогда не берёт тех, кому ещё есть зачем жить. Только тех, кому уже нечего ждать.

— Может, твоя мать права, — сказал Джек.

Рафаэль кивнул с видом человека, не сомневающегося в правоте своей матери, и пошёл спать. А Джек смотрел на воду — тёмную, ночную, с белыми гребнями волн в лунном свете — и думал о том, что, может, действительно так. Может, ему было зачем. Рейс закончился без происшествий. Эстебан отсчитал ему восемь долларов — по семь за работу и доллар сверху, без объяснений. Джек взял, поблагодарил. Он понимал: это оценка. Не щедрость — оценка. Сентябрь— принёс новые рейсы. Их было два — один короткий, в три дня, другой длиннее, почти на две недели. Джек шёл теперь как полноправный член команды — не ученик и не пассажир, а человек, которому доверяют вахту и которому не нужно объяснять. Луис к середине сентября начал изредка говорить с ним — коротко, по делу, но этого было достаточно. Педро рассказывал ему истории — бесконечные, запутанные истории о разных портах, разных женщинах и разных неприятностях, из которых он всегда выбирался с помощью либо хитрости, либо удачи, либо того и другого. Эстебан оставался закрытым, но перестал смотреть на Джека, как на случайную помеху. Платили за рейс по-разному — зависело от сложности и от груза. Короткий рейс принёс шесть долларов. Длинный — двенадцать. Это было уже ощутимо. Джек вёл счёт деньгам в голове — записывать было не на чем, да и не нужно. Он умел считать. К концу сентября у него было двадцать семь долларов — если считать всё, включая первый маленький рейс. До нужной суммы оставалось немного. Газеты—это была его вторая постоянная просьба — после работы. Каждый раз, когда “Сан-Мигель” приходил или возвращался с материка, Джек просил у Эстебана или у Педро любые газеты. Старые, свежие, на любом языке, если там был английский раздел — неважно. Педро приносил охотно — газеты на “Сан-Мигеле” шли на растопку и на обёртку, и Педро не видел смысла жалеть их для гринго, который хочет читать. Джек читал всё подряд, что касалось “Титаника”. В августовских экземплярах — трёхмесячной давности, которые Эстебан привёз для Карлоса — писали о слушаниях в американском сенате и британском парламенте. Комиссии расследовали причины катастрофы, опрашивали выживших, спорили о количестве спасательных шлюпок и о том, почему судно “Калифорниан” в ту ночь находившееся ближе всех к тонущему "Титанику” не пришло к нему на помощь. Были длинные колонки с именами погибших — офицеры, пассажиры, члены команды. Короткие заметки о выживших. Ни слова о Розе Девитт Бьюкейтер — ни среди погибших, ни среди спасённых, ни в каком другом контексте. Это могло означать что угодно. Сентябрьские газеты — их Педро добыл в Сан-Хуане, свежие — писали о судах. Семьи погибших подавали иски к "Уайт Стар Лайн”. Компания оспаривала размеры компенсаций. Юристы спорили. Это было важно для многих, но не давало Джеку того, что ему было нужно. Он складывал газеты аккуратно, перечитывал. Искал имена, искал детали. Ничего. Однажды — в конце сентября, в поздний вечер у костра — Карлос спросил:

— Ты находишь, что ищешь?

— Нет, — сказал Джек.

— Это плохо?

— Это значит, что ничего не подтверждено. — Он помолчал. — Она не в списках погибших. Официально. Это кое-что значит.

— Или значит, что её не смогли опознать.

— Да. Или это. — Джек смотрел на огонь. — Но я выбираю думать о первом.

— Это правильно, — сказал Карлос. — Думать о втором — незачем. Второе само придёт, если придёт. А пока — думай о первом. В первые дни октября Джек понял, что деньги собраны. Он пересчитал их — медленно, дважды, чтобы не ошибиться. Тридцать четыре доллара. Из них двадцать пять — на дорогу до Нью-Йорка с запасом: три доллара до Сан-Хуана на попутном судне, пятнадцать — билет третьего класса на пассажирский пароход до Нью-Йорка, остальное — на первые дни в городе, пока не найдётся работа. Девять долларов — отдельно, отложены. Он пошёл к Карлосу. Старик сидел у очага — чинил сеть, как почти каждый вечер. Элена что-то варила. Пахло перцем и рыбой. В хижине было тепло — в октябре на острове по ночам становилось чуть прохладнее, хотя “прохладнее” здесь означало всего лишь “не жарко”.

Джек сел напротив. Достал из кармана девять долларов. Положил перед Карлосом.

— Это вам, — сказал он.

Карлос посмотрел на деньги. Потом на Джека. Потом снова на деньги.

— Зачем? — спросил он.

— За всё, что вы сделали. Вы меня вытащили, выходили, дали кров и еду. Я хочу вернуть хотя бы часть.

— Мы не брали платы, — сказал Карлос. Голос был ровным, без обиды. — И не просили.

— Я знаю. Поэтому я даю сам. — Джек посмотрел на него. — Возьмите, пожалуйста. Для меня это важно. Я не могу уйти, не отдав долга.

Долгая тишина. Элена перестала мешать в кастрюльке. Карлос смотрел на деньги — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они борются между гордостью и здравым смыслом.

— Слишком много, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал Джек. — Мало. Но это то, что у меня есть.

Ещё одна пауза. Потом Карлос взял деньги — медленно, аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и положил в карман. Не поблагодарил. Просто кивнул.

Элена что-то сказала по-испански. Джек разобрал только “bueno” — хорошо.