Чтение онлайн

Заложив руки в карманы, Зайцев ходил и ходил по каюте, мысленно рисуя в своем воображении дальний опасный поход, выпавший на его долю, и он уже видел глазок перископа, который, вероятно, будет преследовать его на, всем пути. Раньше, бывало, заметил следы торпеды - уклонился и пошел в атаку глубинными бомбами. Потопишь или нет - другой вопрос, а страху на них нагонишь. Теперь акустическая торпеда! От нее никуда не денешься. Даже в темноте придет на шум винтов, и, как бы ты искусно ни маневрировал, все равно конец. Он сел в кресло, пальцы нервно сжали карандаш, отбивая дробь по столу. Зайцев не понимал, что с ним происходит.

Расшнуровав ботинки и сняв брюки, он вытянулся на койке. Он напрягал весь свой разум, чтобы ответить себе на вопрос: почему так поступил Максимов? Конечно, не из благих побуждений, а по старой злобе. Неприятно было ворошить прошлое, вспоминать инспекцию, разговоры с Трофимовым и прочее. А вместе с тем оттуда все тянется. «Что я, собственно, сделал ему плохого? Выводы инспекции! Так и без меня бы их написали.

Эх, напрасно пошел к нему служить! Бежать бы как черту от ладана. А теперь весь в его власти, что захочет, то и сделает… Большей кары, пожалуй, и не придумаешь, чем этот поход. Наверное, решил, что не вернусь. Ну, это мы еще посмотрим».

И опять Зайцев подумал о том вечере, когда случилась катастрофа и погибли корабли, а он принял решение свернуть с курса и идти в ближайшую базу. Кого в этом винить? Трофимова? Он подсказал. И тоже, возможно, не без задней мысли. У командира всегда должно быть свое мнение, своя твердая позиция. Если ты рохля, другим в рот смотришь и ждешь подсказки - грош тебе цена! Ты не заслуживаешь уважения. Тебе нельзя доверять корабль и человеческие жизни, потому что в минуту, когда нужно будет принять решение, ты засомневаешься в самом себе и погубишь задуманное дело. Только теперь нелегкой ценой приходил Зайцев к пониманию этой, быть может и несложной, житейской истины.

Из головы не выходила мысль: зачем Трофимов подсказал решение уйти - по незнанию обстановки или со злым умыслом?

* * *

Утро не принесло Зайцеву облегчения.

В каюту явился инженер-механик, протянул руку и со свойственной ему доброжелательностью поздравил командира с возвращением.

–  Спасибо, - глухо отозвался Зайцев, подумав: «Нужны мне твои поздравления, как бабочке зонтик!»

–  Неприятности. Оно и понятно.
– Анисимов развел руками.
– Ведь мы могли атаковать их глубинными бомбами, если не потопить, то как следует шугануть немцев, а тем временем оказать помощь нашим товарищам.

–  Кто же знал, что там была лодка? Ведь не я один. Трофимов тоже принял их за мины.

–  Ну что Трофимов! Ему не отвечать. Он скользкий, как налим. Сегодня скажет одно, завтра другое.

Зайцев пристально посмотрел в глаза Анисимову и подумал: пожалуй, правда…

Анисимов осведомился насчет здоровья комдива.

–  Как будто ранен в голову. В госпиталь положили. Анисимов с сожалением покачал головой:

–  Теперь какие планы, товарищ командир?

–  Задание есть. Пойдем к мысу Желания. Там немецкая лодка орудует, обстреляла и сожгла продовольственный склад. Мы должны доставить продовольствие и боеприпасы…

–  Ледокол дадут? Или как?

–  Какой ледокол?! Откуда он возьмется? У базы плавсредства - катера да баркасы. А вы ледокол захотели! Сами будем пробиваться.

–  Как можно самим, ведь там плавучие льды!

–  И все же будем пробиваться.

Анисимов знал, как трудно и опасно плавать в эту пору на Крайнем Севере. Чем ближе к полюсу, тем больше туманов, толще и плотнее льды. Однако нельзя было не понять Зайцева: у него нет выбора, он не может возражать, в его положении человек хоть в пасть льву полезет.

Анисимов попросил разрешения выйти и направился к двери. Зайцев тоже вышел на палубу. Их сразу окружили матросы, послышались вопросы, и все об одном и том же: что с комдивом? Зайцев нехотя отвечал и негодуя думал: «Будь я на месте Максимова, им было бы наплевать, жив я или богу душу отдал».

Шувалов стоял в стороне, стараясь не попадаться Зайцеву на глаза. И все же Зайцев заметил его хмурое лицо, насупленные брови и спросил:

–  Ну как, Шувалов, были в гостях у полярников?

–  Был, - холодно ответил старшина и тут же добавил: - Товарищ командир, разрешите проведать комдива!

–  Проведать комдива?
– удивленно повторил Зайцев и не смекнул сразу, что ответить, а тем временем матросы загудели:

–  Разрешите, товарищ командир.

Зайцев понял: откажешь - значит навлечешь недовольство команды. Сейчас это ни к чему.

–  Ну что ж, пока будем Грузиться, сбегайте. Госпиталь недалеко от штаба базы.
– Он махнул рукой в сторону.

Шувалов очутился возле барака, сколоченного из теса. Автоматчик, дежуривший у входа, подозрительно осмотрел его с головы до ног. Если бы не звездочка на шапке-ушанке, то его, в куртке на меху, стеганых ватных брюках и валенках, вполне можно было бы принять за колхозного тракториста.

–  Чего тебе?
– сурово спросил часовой.

–  Командир корабля послал проведать нашего комдива.

Часовой нажал кнопку звонка. Явился дежурный врач, проверил документы Шувалова и сказал, что капитан второго ранга Максимов в тяжелом состоянии. С ним нельзя разговаривать. У него опасное ранение в голову.

–  Я знаю. Мне только на минутку, - умоляющим голосом проговорил Шувалов.
– Мы в море уходим и, может, никогда больше не свидимся… Он мне как отец родной…

–  Хорошо, подождите. Я доложу начальнику госпиталя.

Пять минут ожидания показались Шувалову слишком долгими. Военврач вернул документы и повел его подлинному коридору с многочисленными дверями, на которых висели таблички: «Палата», «Операционная», «Перевязочная», «Изолятор».

У двери с надписью «Изолятор» они остановились, и военврач, протягивая Шувалову халат, строго предупредил:

–  Никаких разговоров. Три минуты побудете - и все! Шувалов надел халат, взялся за ручку, приоткрыл дверь и, осторожно ступая на носки, вошел в палату.

На койке у стены лежал комдив. Голова была забинтована, бледные губы плотно сомкнуты, глаза закрыты. Если бы от тяжелого дыхания не поднималась и не оседала простыня, прикрывавшая грудь, его можно было бы принять за мертвеца. Было совсем тихо, и поэтому казалось, что дыхание угасает и только сердце не хочет сдаваться.

Шувалов расстроился. Он сидел, сгорбившись, со скорбным выражением лица, думая только о том, что человек, который лежит перед ним, может уйти навсегда, а мог еще долго жить, радоваться, воевать и вместе со всеми увидеть победу.