Так странно: попал к незнакомым крестьянам —Приветливость, ровная ласка… За что?Бывал я в гостиных, торчал по ночным ресторанам,Но меня ни один баран не приветил. Никто!Так странно: мне дали сметаны и сала,Черного хлеба, яиц и масла кусок.За что? За деньги, за смешные кружочки металла?За звонкий символ обмена, проходящий сквозь мой кошелек?Так странно. Когда бы вернулась вновь мена —Что дал бы я им за хлеб и вкусный крупник?Стихи? Но, помявши в руках их, они непременноВернули бы мне их обратно, сказав с усмешкой: «Шутник!»Конфузясь, в другую деревню пошел бы, чтоб сноваОбросшие люди отвергли продукт мой смешной,Чтоб, приняв меня за больного, какой-нибудь Митрич суровоТкнул мне боком краюшку с напутствием: «С Богом, блажной!»Обидно! Искусство здесь в страшном загоне:В первый день Пасхи парни, под русскую брань,Орали циничные песни под тявканье пьяной гармони,А девки плясали на сочном холме «па д’эспань».Цветут анемоны. Опушки лесов все чудесней,Уносятся к озеру ленты сверкающих вод…Но в сытинских сборниках дремлют народные песни,А девки в рамах на выставках водят цветной хоровод.Крестьяне на шляпу мою реагируют странно:Одни меня «барином» кличут — что скажешь в ответ?Другие вдогонку, без злобы, но очень пространно,Варьируют сочно и круто единственно-русский привет.И в том и в другом разобраться не сложно —Но скучно… Пчела над березой дрожит и жужжит.Дышу и молчу, червяка на земле обхожу осторожно,И солнце на пальцах моих все ярче, все жарче горит.Двухлетнюю Тоню, крестьянскую дочку,Держу на руках — и ей моя шляпа смешна:Разводит руками, хохочет, хватает меня за сорочку,Но, к счастью, еще говорить не умеет она…<1910>Заозерье
В небе полоски дешевых чернилСо снятым молоком вперемежку,Пес завалился в пустую тележкуИ спит. Дай, Господи, сил!Черви на темных березах висятИ колышат устало хвостами.Мошки и тени дрожат над кустами.Как живописен вечерний мой сад!Серым верблюдом стала изба.Стекла, как очи тифозного сфинкса.С видом с Марса упавшего принцаПот неприятия злобно стираю со лба…Кто-то порывисто дышит в сарайную щель.Больная корова, а может быть, леший?Лужи блестят, как старцев-покойников плеши.Апрель? Неужели же это апрель?!Вкруг огорода пьяный, беззубый забор.Там, где закат, узкая ниточка желчи.Страх все растет, гигантский, дикий и волчий…В темной душе запутанный темный узор.Умерли люди, скворцы и скоты.Воскреснут ли утром для криков и жвачки?Хочется стать у крыльца на карачкиИ завыть в глухонемые кусты…Разбудишь деревню, молчи! ПрибегутС соломою в патлах из изб печенеги,Спросонья воткнут в тебя вилы с разбегаИ триста раз повернут…Черным верблюдом стала изба.А в комнате пусто, а в комнате гулко.Но лампа разбудит все закоулки,И легче станет борьба.Газетной бумагой закрою пропасть окна.Не буду смотреть на грязь небосвода!Извините меня, дорогая природа, —Сварю яиц, заварю толокна.<1910>Заозерье
Варвара сеет ртом петрушку,Морковку, свеклу и укроп.Смотрю с пригорка на старушку,Как отдыхающий Эзоп. Куры вытянули клювы… Баба гнется вновь и вновь. Кыш! Быть может, сам Петр Струве Будет есть ее морковь.Куда ни глянь — одно и то же:Готовят новую еду.Покинув ласковое ложе,Без шляпы в ближний лес иду. Озимь выперла щетиной. Пища-с… Булки на корню. У леска мужик с скотиной Ту же подняли возню:Михайла, подбирая вожжи,На рахитичной воронойС полос сдирает плугом кожи.Дед рядом чешет бороной. Вороная недовольна: Через два шага — антракт. Но вожжа огреет больно, И опять трясутся в такт.На пашне щепки, пни и корни —Берез печальные следы:Здесь лягут маленькие зернаДля пресной будущей еды. Пыльно-потная фигура Напружает зверски грудь: «Ну, тащися, сивка, шкура! Надо ж лопать что-нибудь».Не будет засух, ливней, града —Смолотят хлеб и станут есть…Ведь протянуть всю зиму надо,Чтоб вновь весной в оглобли влезть. Плуг дрожит и режет глину. Как в рулетке! Темный риск… Солнце жжет худую спину, В небе жаворонка писк.Пой, птичка, пой! Не пашут птички.О ты, Великий Агроном!Зачем нельзя иметь привычкиБыть сытым мыслью, зреньем, сном?! Я спросил у мужичонки: «Вам приятен этот труд?» Мужичок ответил тонко: «Ваша милость пожуют».<1910>
Перед школою — лужок.Пять бабенок, сев в кружок,У больших и малышейМонотонно ищут вшей.Школьный сторож, гном Сысой,Тут же рядышком с женой —Ткнул в колени к ней руноИ разлегся, как бревно.Увидав такой пейзаж,Я замедлил свой вояжИ невольно проронил:«Ты бы голову помыл!»Но язвительный Сысой,Дрыгнув пяткою босой,Промычал из-под плеча:«Эка, выдумал!.. Для ча?»<1911>Кривцово
«Отчего такая радостьУ багровских мужиков?»— «В заказном лугу поймалиНижнедарьинских коров».«Ну и что ж?» — «А очень просто:За потраву — четвертной».«Получили?» — «Уж по-лу-чат!Под него вот и пропой».«Отчего же их так много?»— «Эх ты, милая душа,—Нижнедарьинцы ведь тожеПропивают сообща!»<1911>
Как-то, сидя у ворот,Я жевал пшеничный хлеб, А крестьянский мальчик Глеб, Не дыша, смотрел мне в рот.Вдруг он буркнул, глядя в бок:«Дай-кась толичко и мне!» Я отрезал на бревне Основательный кусок.Превосходный аппетит!Вмиг крестьянский мальчик Глеб, Как акула, съел свой хлеб И опять мне в рот глядит.«Вкусно?» Мальчик просиял:«Быдто пряник! Дай ищо!» Я ответил: «Хорошо», Робко сжался и завял…Пряник?.. Этот белый хлебИз пшеницы мужика — Нынче за два пятакаТвой отец мне продал, Глеб.<1911>
Багровое солнце косоЗажигало откосы, стволы и небесные дали,Девки шли с сенокосаИ грабли грозно вздымали.Красный кумач и красные лица!Одна ударяла в ведро,А вся вереницаВыла звериную песню.Если б бить, нажимая педали,Слоновым бивнемПо струнам рояля,Простоявшего сутки под ливнем,—Зазвучала б такая же песня!О чем они пели — не знаю,Но к их горячему лаю,Но к их махровому визгуДо боли вдруг захотелось пристать.Нельзя! Засмеют!Красный кумач и красные лица,Красный закат.Гремит, ликуя, ведро,Звуки, как красная кровь…О, как остро,Непонятною завистью ранена,Наслаждалась душа,—Душа горожанина,У которой так широки берега наслажденьяОт «Золота Рейна»До звериного гиканья девок…<1911>Кривцово
За сверхформенно отросшие волосьяТретий день валяюсь здесь во тьме.В теле зуд. Прическа, как колосья.Пыль во рту и вялый гнев в уме. Неуютно в черном помещенье…Доски жестки и скамья узка,А шинель скользит, как привиденье,—Только дразнит сонные бока. Отобрали ремешок мой брючныйИ табак (ложись и умирай!),—Чтобы я в минуты мути скучнойНе курил и не стремился в рай. Запою ль вполголоса, лютея,Щелкнет в дверце крошечный квадратИ, светясь, покажется, как фея,Тыкволицый каменный солдат. «Арестованному петь не дозволятца»,Ротный, друг мой, Бурлюков-мурло!За тебя, осинового братца,Мало ль писем я писал в село?.. Оторвал зубами клок краюхиИ жую противный кислый ком.По лицу ползут, скучая, мухи,Отогнал — и двинул в дверь носком. «Черт, Бурлюк! Гнусит „не дозволятца!“,Ишь, завел, псковской гиппопотам»…Замолчал. А в караульной святцыСтал доить ефрейтор по складам. Спать? От сна распухло переносье…Мураши в коленях и в спине…О, зачем я не носил волосьевПо казенной форменной длине! Время стало. В ноздри бьет опойкой…Воздух сперт, как в чреве у кита!Крыса точит дерево под койкой.Для чего я обращен в скота? Во дворе березки и прохлада.В горле ходит жесткое бревно…«Эй, Бурлюк! Веди скорее… Надо!»Эту хитрость я постиг давно. Скрип задвижки. Контрабасный ропот: «Не успел прийтить, опять веди!»Лязг ружья. Слоноподобный топотИ сочувственно-угрюмое: «Иди!»<1911>
Чахлый классный надзирательРепетирует ребят:Бабкин, черт, стоишь, как дятел!Грудь вперед, живот назад…Смирно! Смирррна!! Не сморкайся,Индюки, ослиный фарш!Ряды вздвой! Не на-кло-няйся.Бег на месте. Бегом… аррш!!Спасский, пояса не щупай!Кто на правом фланге ржет?За-пи-шу! В строю, как трупы, —Морду выше, гррудь вперред!Ать-два, ать-два, ать-два… Лише!Заморился… Ать-два, ать!Сундуков — коленки выше,Бабкин — задом не вилять!Не пыхтеть, дыши ровнее,Опускайся на носки,Локти к телу, прямо шеи…Не сбивайся там с доски!Ать-два, ать… Набей мозоли!Что?! Устал? Не приставай…Молодчаги! Грянем, что ли…Запевала, запевай: «Три деревни, два села, Восемь девок — один я, Куды де-эвки, туды я!»<1910>
Гиацинты ярки, гиацинты пряны.В ласковой лампаде нежный изумруд.Тишина. Бокалы, рюмки и стаканыСтерегут бутылки и гирлянды блюд.Бледный поросенок, словно труп ребенка,Кротко ждет гостей, с петрушкою во рту.Жареный гусак уткнулся в поросенкаПарою обрубков и грозит посту.Крашеные яйца, смазанные лаком,И на них узором — буквы X и В.Царственный индюк румян и томно-лаком,Розовый редис купается в траве.Бабы и сыры навалены возами,В водочных графинах спит шальной угар,Окорок исходит жирными слезами,Радостный портвейн играет, как пожар…Снова кавалеры, наливая водку,Будут целовать чужих супруг взасосИ, глотая яйца, пасху и селедку,Вежливо мычать и осаждать поднос.Будут выбирать неспешно и любовноЧем бы понежней набить пустой живот,Сочно хохотать и с масок полнокровныхОтирать батистом добродушный пот.Локоны и фраки, плеши и проборыБудут наклоняться, мокнуть и блестеть,Наливать мадеру, раздвигать приборы,Тихо шелестеть и чинно соловеть.После разберут, играя селезенкой,Выставки, награды, жизнь и красоту…Бледный поросенок, словно труп ребенка,Кротко ждет гостей, с петрушкою во рту.<1910>
Не умеют пить в России!Спиртом что-то разбудив,Тянут сиплые витииПатетический мотивО наследственности шведа,О началах естества,О бездарности соседаИ о целях Божества.Пальцы тискают селедку…Водка капает с усов,И сосед соседям кроткоОтпускает «подлецов».(Те дают ему по морде,Так как лиц у пьяных нет.)И летят в одном аккордеЛюди, рюмки и обед.Благородные лакеи(Помесь фрака с мужиком)Молча гнут хребты и шеи,Издеваясь шепотком…Под столом гудят рыданья,Кто-то пьет чужой ликер.Примиренные лобзанья,Брудершафты, спор и вздор…Анекдоты, словоблудье,Злая грязь циничных слов…Кто-то плачет о безлюдье,Кто-то врет: «Люблю жидов!»Откровенность гнойным бредомГусто хлещет из души…Людоеды ль за обедомИли просто апаши?Где хмельная мощь момента?В головах угарный шиш,Сутенера от доцентаВ этот миг не отличишь!Не умеют пить в России!..Под прибой пустых минут,Как взлохмаченные Вии,Одиночки — молча пьют.Усмехаясь, вызываютВсе легенды прошлых летИ, глумясь, их растлевают,Словно тешась словом: «Нет!»В перехваченную глотку,Содрогаясь и давясь,Льют безрадостную водкуИ надежды топчут в грязь.Сатанеют равнодушно,Разговаривают с псом,А в душе пестро и скучноЧерти ходят колесом.Цель одна: скорей напиться…Чтоб смотреть угрюмо в пол,И, качаясь, колотитьсяГоловой о мокрый стол.Не умеют пить в России!Ну а как же надо пить?Ах, взлохмаченные Вии…Так же точно, — как любить!<1911>