Чтение онлайн

В жизни Ивана Александровича попеременно различные искусства играли доминирующую роль. Первоначально это была живопись, и первым печатным выступлением5 его стала статья в сборнике «Бубнового Валета» в 1912 году, где он сразу и на всю жизнь заявил себя горячим поклонником Кончаловского. Потом это были стихи, которые он писал всю жизнь. Музыка, театр, кино также были ему близки и дороги.

Эта разносторонность Аксенова касалась не только искусства, – он преподавал математику на Днепрострое, писал брошюры, посвященные вопросам хлебопечения, сотрудничал в журналах, трактующих вопросы электросварки. Он знал языки: французский, английский, немецкий, итальянский, польский.

Во время империалистической войны, которую Аксенов провел на фронте, Иван Александрович написал книжку стихов «Неуважительные основания», книжку о Пикассо (включена во все французские библиографии) – «Пикассо и окрестности», драму в стихах «Коринфяне» и первый том переводов «Елизаветинцев». Все книжки вышли в издательстве «Центрифуга».

В начале 1917 года Иван Александрович, капитан инженерного управления штаба румынского фронта, стал одним из организаторов первой большевистской ячейки. Он был избран от офицеров в Совет солдатских и офицерских депутатов, но так как сразу выявил себя большевиком, офицеры лишили его мандата, и он тут же был переизбран солдатами. Когда высшее офицерство во главе с Щербачевым и Головиным содействовало захвату Бессарабии, Аксенов был схвачен, брошен в одиночку и подвергнут пыткам.

Аксенов вел себя одинаково героично и на пытке, и в камере. На пытке он молча вытерпел подвешивание на дыбу и накачивание водой, в одиночке он исписывал бесконечные рапортички (другой бумаги не давалось) своим романом. Через четыре месяца наше правительство обменяло Аксенова на военнопленных румынских сановников.

Аксенов принимал участие в боях, воевал на Дону. Потом председательствовал во Всероссийской комиссии по борьбе с дезертирством. В 1919 году был начальником политотдела 47 дивизии. В Ленинграде он был первым комиссаром Военно-инженерной академии.

Но даже в горячке Гражданской войны Аксенов не расставался с «Елизаветинцами». Именно в это время он переводил Бен Джонсона, поэта-драматурга елизаветинской эпохи, наиболее любимою им.

В 1920 году Аксенов еще работал в Наркоминделе, но страсть к искусству взяла верх, и уже в 1921 году он работает у Мейерхольда ректором Мастерских. С 1922 года Аксенов, не бросая театра, сделался бессменным председателем Союза поэтов. Из «Центрифуги» он перекочевал в «Московский Парнас», где люди были моложе и живее, потом – к конструктивистам.

Вскоре Аксенов порвал и с конструктивистами. Он был слишком горячим человеком, чтобы оставаться литератором. Строился Днепрострой, и Аксенов, не задумываясь, отправился в Кинкас преподавать математику.

Начиная с 1929 года елизаветинская эпоха стала наиболее близкой Аксенову. В 1930 году вышла первая книга Аксенова о Шекспире.

Будучи человеком основательным, он не мог легко отойти от темы и замыслил ряд других изысканий. Он написал ряд статей и, наконец, подготовил к печати книгу. Он написал сценарий оперы «Гамлет»6, в совершенстве передав концепцию шекспировского времени. Он переводил Деккера, Хейвуда, Флетчера.

Аксенов замыслил написать книгу «Современники» От живописи он взял Кончаловского, от театра – Бабанову, от кино – Эйзенштейна. (Все три образа готовы к печати, книга об Эйзенштейне скоро выйдет в издательстве «Искусство».) Умер Аксенов в 1934 году7, заканчивая статью об интриге в пьесах Шекспира.

С. П. Бобров. И. А. Аксенову*

Краб отдыхает на камне плоском,

Я желал бы иметь восемь лай,

Водой сероизумрудной двигаться боком –

И клешня покачиваемая водой!

Каждый шаг прибавляет каплю пота,

МОРЕ сваливается вниз,

Пожалуйста, острее: море,

Соль великая –

Синий гиппопотам, большой, неясный,

Восходить испещренной дорогой,

Похмыкивая крыши дач,

Детской зевоте часового,

И поворот вперед.

Вот смотрите, как

День закатывает агонии.

Чуть вздрагивая, свой единственный,

Циклоп закатывает – паленый

Трахматозный глаз –

И нежное, как семга, плечо берега,

Розоватое плечико,

В неподвижной подвижности – странной

Небывчивости,

Растет из струинных вод,

Растет в струинных водах,

А с визгом видимым, а не слышимым

В бочку противоположной горы

Сваливается задыхающееся, слепнущее,

Высоко повешенное небо.

Я же хитростью Одиссея –

Я вижу и другое море, я вижу и другое небо,

Где закатывается изумрудное точило света,

И все в спокойствии долгом

Подергивается камнем.

Сквозь

Мою грудь

Проходит

В 3+n’ом измерении

Меридиальный горизонт,

Он пронзает,

Он пронзает, голодный насквозь.

5. VII.1916. Балаклава 1

Б. Л. Пастернак. Из письма родителям*

16 – 23 ноября 1916 года. Тихие Горы

Дорогие мои!

Простите, что долго не отвечал на папину открытку; ту, в которой он сообщает о лестной Аксеновской надписи. К сожалению, лично с ним не знаком и имени-отчества его не знаю; адрес же его официальный мне известен. А я уже писал вам о протекционной телеграмме Боброва – это я должен был Аксенову (саперный капитан) прошение посылать1. Уже запросил Боброва об его имени и отчестве и ему напишу.

Пока же, чтобы достойным образом ответить на столь задушевный отклик, перевел Свинберновский сонет о том самом Дж. Форде, которого Аксенов перевел в «Елисаветинцах»; перевод решил напечатать с посвящением Аксенову в ближайшем альманахе ЦФГи. <…>

Из писем С. П. Боброву

3 – 4 февраля 1917 года. Тихие горы

<…> У Аксенова много счастливых элементов. Степень счастливости их подчас – первой руки. Но в восхищение все это меня не приводит. <…>

8 февраля 1917 года. Тихие горы