Дон-Жуан, конечно, вас не судит,Он смеется, честью удивлен:Я – учитель? Шелковистый пудель.Вот, синьор, ваш истинный патрон.Это он умеет с «первой встречной»Ввысь взлетать, потом идти ко дну.Мне – иначе открывалась вечность:Дон-Жуан любил всегда одну.Кармелитка, донна Анна… ЖдалоСердце в них найти одну – Ее.Только с Нею – здешних молний мало,Только с Нею – узко бытие…И когда, невинен и беспечен,Отошел я в новую страну, –На пороге Вечности я встреченТой, которую любил – одну…
«Дана мне грозная отрада…»
Дана мне грозная отрада,Моя необщая стезя.Но говорить о ней не надо,Но рассказать о ней нельзя.И я ли в нем один! Не все ли?Мое молчанье – не мое:Слова земные отупели,И ржа покрыла лезвее.Во всех ладах и сочетаньяхОни давно повторены,Как надоевшие мечтанья,Как утомительные сны.И дни текут. И чувства новы.Простора ищет жадный дух.Но где несказанное слово,Которое пронзает слух?О, родился я слишком поздно,А бедный дух мой слишком нов…И вот с моею тайной грознойМолчу – среди истлевших слов.
«Улица. Фонарь. И я…»
Улица. Фонарь. И я.Под фонарем круг.В круге, со мною, друг.А друг – это сам я.Светит фонарь.Часы бегут.Простор. Уют.Я. Круг. И фонарь.
«Ночую за полтиницей…»
Ночую за полтиницей.А то в котлах.Пальцы в заусеницах,Голова в паршах.Да девчонкам не доглядывать,Бери, не хочу.Любая рада порадовать,Как с удачей примчу.А удача моя – сноровочка:Проюркиваю под локтем,Продергиваюсь веревочкой,Проскальзываю ужом.Нате-ка, заденьте-ка!Гладко место – а утек.Такая у меня политика,Дипломатия рук и ног.Однако, и с дипломатиейСлучается провал:В лапы к чертовой материДва раза попадал.Эх, одно бы меня упрочило:Руки бы подлинней,А ноги да покороче бы,Чтоб казаться – на четверне!
«Милая, выйди со мной на балкон…»
Милая, выйди со мной на балкон.Вечер так строг, это вечер молчанья.Слышишь? Отвсюду, со всех сторон,Наплыванья благоуханья.Видишь? Вверху зажглись цветы,Внизу под пеплом город рдеет.Я молчу – молчи и ты.Ожиданье молчать умеет.Целую молча улыбку твою,В свете медном звездных гроздей.Я сегодня ночью себя убью:Милая, милая, насмотрись же на звезды!
О тундре
Писать роман – какое бремя!Писать и думать: не поймут…Здесь, на чужбине, в наше время,Еще тяжеле этот труд.А кончил – «не противься злому»:Идешь на то, чтобы попастьАнтону Крайнему любому –В его безжалостную пасть.Не жди от критиков ответа,Скорее жди его от нас:Ведь всем известно, что поэтыПроникновенней во сто раз.И по заслугам оценив, мыДавно б воспели твой роман.Но только… нет на «Тундру» рифмы.И в этом весь ее изъян.
1926
Paris
«Люблю огни неугасимые…»
Люблю огни неугасимые,Любви заветные огни.Для взора чуждого незримые,Для нас божественны они.Пускай печали неутешные,Пусть мы лишь знаем, – я и ты, –Что расцветут для нас нездешниеЛюбви бессмертные цветы.И то, что здесь улыбкой встречено,Как будто было не дано,Глубоко там уже отмеченоИ в тайный круг заключено.
Октябрь
Чуть затянуто голубоеОблачными нитками.Луг, с пестрой козою,Блестит маргаритками.Ветки, по-летнему знойно,Сивая слива развесила,Как в июле – всё беспокойно,Ярко, ясно и весело.Но длинны паутинные волокнаМеж высокими цветами синими.Но закрыты милые окнаНа даче с райским именем.И напрасно себя занять яСтараюсь этими строчками:Не мелькнет белое платьеС лиловыми цветочками…
1926
Le Carnet
Отраженность
Опять ты зреешь золотистой дынейНа заревом небесном огороде,И с каждым новым вечером – пустыннейВокруг тебя, среди твоих угодий.И с каждым вечером на желтой кожеСильней и ярче выступают пятна:Узор, как будто на лицо похожий,Узор тупой, привычно-непонятный.Всё это мне давным-давно знакомо!Светлей, круглись и золотей бессонно.Я равнодушен к золоту чужому,Ко всем на свете светам – отраженным.
Две
Она войдет, земная и прелестная,Но моего ее огонь не встретит.Ему одна моя любовь небесная,Моя прозрачная любовь ответит.Я обовью ее святой влюбленностью,Ее, душистую, как цвет черешни.Заворожу неуловимой сонностью,Отдам, земную, радости нездешней.А пламень тела, жадный и таинственный,Тебе, другой, тебе, незримой в страсти.И ты придешь ко мне в свой час единственный,Покроешь темными крылами счастья.О, первые твои прикосновения!Двойной ожог невидимого тела.И путь двойной – томления и дленияДо молнии, до здешнего предела.
1915–1927
Стихотворный вечер в «Зеленой лампе»
Перестарки и старцы и юныеВпали в те же грехи:Берберовы, Злобины, БуниныСтали читать стихи.Умных и средних и глупых,Ходасевичей и ОцуповПостигла та же беда.Какой мерою печаль измерить?О, дай мне, о, дай мне верить,Что это не навсегда!В «Зеленую Лампу» чиннуюВсе они, как один, –Георгий Иванов с Ириною;Юрочка и Цетлин,И Гиппиус, ветхая днями,Кинулись со стихами,Бедою Зеленых Ламп.Какой мерою поэтов мерить?О, дай им, о, дай им веритьНе только в хорей и ямб.И вот оно, вот, надвигается:Властно встает Оцуп.Мережковский с Ладинским сливаетсяВ единый неясный клуб,Словно отрок древнееврейский,Заплакал стихом библейскимИ плачет и плачет Кнут…Какой мерою испуг измерить?О, дай мне, о, дай мне верить,Что в зале не все заснут.
31 марта 1927
Тройное
Тройною бездонностью мир богат.Тройная бездонность дана поэтам.Но разве поэты не говорятТолько об этом? Только об этом?Тройная правда – и тройной порог.Поэты, этому верному верьте.Только об этом думает БогО Человеке. Любви. И Смерти.