Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Том 6. Живые лица

Гиппиус Зинаида Николаевна

Шрифт:

Жизнеописание Ники

1
«Нет, я не льстец!» Мои уста Свободно Ника [100] славословят. Ни глад, ни мор, ни теснота, Ни трус меня не остановят. Ты скромен, Ника, но ужель Твои дела мы позабыли? Преследуя святую цель, Трудился с Филиппом [101] – не ты ли? Ты победил надеждой страх, Недаром верила Россия! На Серафимовых [102] костях Не ты ли зачал Алексия? Не ты ль восточную грозу Привлек, махнувши ручкой царской? И пролил отчую слезу Над казаками – в день январский? [103] Толпы мятежные лились… У казаков устали руки. Но этим только начались Твои, о Ник, живые муки. Ты дрогнул, поглядев окрест, И спешно вызвал Герра Витта… [104] Наутро вышел манифест… Какой? О чем? Давно забыто. Но сердце наше Ник постиг. Одних сослал, других повесил. И крепче сел над нами Ник, Упрямо тих и мирно весел. С тех пор один он блюл, хранил Жену, Россию и столицу И лишь недавно их вложил В святую Гришину [105] десницу. Коль раскапризится дитя, – Печать, рабочие и Дума, – Вдвоем вы справитесь, шутя: Запрете их в чулан без шума. На что нам Дума и печать? У нас священный старец Гриша. Россия любит помолчать… Спокойней, дети, тише, тише!.. И что нам трезвость [106] , что война? Не страшны дерзкие Германы. С тобою, Ники, без вина Победоносны мы и пьяны. И близок, близок наш тупик Блаженно-смертного забвенья, Прими ж дары мои, о Ник, Мои последние хваленья. Да славит всяк тебя язык! Да славит вся тебя Россия! Тебя возносим, верный Ник! Мы богоносцы – ты Мессия!

100

Ник – Никс – Николай II. (Подстрочные примечания к тексту сделаны С. П. Каблуковым.)

101

Ф. – спирит, лечивший Ал<ександру> Ф<едоровну>, рождавшую только девочек.

102

После открытия мощей пр<еподобного> Серафима Саровского родился у Николая сын Алексей, очень болезненный.

103

9 января 1905 года – манифестация рабочих с св<ященником> Гапоном во главе перед Зимним дворцом была разогнана казаками.

104

Гр<аф> С. Ю Витте, инициатор манифеста 17 октября 1905 года.

105

Гриша – Григорий Ефимович Новых, прежде Распутин, ныне «придворный духовный собеседник» с жалованием в 12 000 р. в год, по слухам едва ли неверным – любовник жены Ник<олая> и постоянный его советник во всем.

106

С 19 июля 1914 г. в России запрещена продажа вина и спиртных напитков, но пьянство уменьшилось мало.

2
От здешних Думских оргий На фронт вагонит Никс, При нем его Георгий [107] И верный Фредерикс [108] . Всё небо в зимних звёздах. Железный путь готов: Ждут Никса на разъездах Двенадцать поездов. . . . . . . . . . . . . . . . На фронте тотчас слово Он обратил к войскам: «Итак, я прибыл снова К героям-молодцам. Спокойны будьте, дети, Разделим мы беду – И ни за что на свете Я с места не сойду. Возил сюда сынишку, Да болен он у нас. Так привезу вам Гришку Я в следующий раз. Сражайтесь с Богом, тихо, А мне домой пора». И вопят дети лихо: «Ура! ура! ура!» Донцы Крючков и Пяткин [109] Вошли в особый пыл, Но тут сам Куропаткин [110] С мотором подкатил. Взирает Ника с лаской На храброго вождя… В мотор садятся тряский, Беседу заведя. Взвилася белым дыбом Проснеженная пыль И к рельсовым изгибам Запел автомобиль. Опять всё небо в звездах, И пробкой [111] , как всегда, Шипят на ста разъездах Для Ники поезда. К семье своей обратно Вагонит с фронта Никс. И шамкает невнятно: «В картишки бы приятно» – Барон фон Фредерикс.

107

Георгиевская дума присудила ему знак ордена Георгия 4 степени.

108

Старый гр<аф> Фредерикс – министр Имп<ераторского> Двора – из немцев.

109

Два казака, отличившиеся особой военной удалью и жестокостью.

110

А. Н. Куропаткин – бывший главнокомандующий во время неудачной для нас Японской войны 1904 г., теперь командует армиями Северо-Западного фронта.

111

Поезда, ждущие Н<иколая>, затрудняют гражданское железнодор<ожное> движение.

3
«Буря мглою небо» слюнит, Завихряя вялый снег, То как «блок» она занюнит, То завоет, как «эс-дек». В отдаленном кабинете Ропщет Ника: «Бедный я! Нет нигде теперь на свете Мне приличного житья! То подымут спозаранку И на фронт велят скакать [112] , А воротишься – Родзянку [113] Не угодно ль принимать. Сбыл Родзянку – снова крики, Снова гостя принесло: Белый дядя Горемыкин [114] В страхе едет на Село. Всё боится – огерманюсь, Или в чем-нибудь проврусь… Я с французами жеманюсь, С англичанами тянусь… Дома? Сашхен [115] всё дебелей, Злится, черт ее дери… Все святые надоели – И Мардарий [116] и Гри-Гри [117] . Нет минуты для покоя, Для картишек и вина. Ночью, «мглою небо кроя», Буря ржет, как сатана. Иль послать за Милюковым? [118] Стойкий, умный человек! Он молчанием иль словом Бурю верно бы пресек! Совершится втайне это… Не откроет он лица… Ох, боюсь, сживут со света! Ох, нельзя принять «кадета» [119] Мне и с заднего крыльца! Нике тошно. Буря злая Знай играет, воет, лает На стотысячный манер. Буря злая, снег взвихряя, То «эн-эсом» [120] зарыдает, То взгрохочет, как «эс-эр» [121] . Полно, Ника! Это сон… Полно, выпей-ка винца! В «Речи» [122] сказано: «спасен Претерпевый до конца» [123] .

112

Частые поездки в действующую армию.

113

Предс<едатель> 4-ой Государственной Думы камергер М. В. Родзянко надоедает Н<иколаю> своими предостережениями, требованиями, указаниями и пр.

114

Статс-секретарь И. Л. Горемыкин, бывший дважды после 1905 г. Председателем Совета Министров – последний раз с 1914 – февраль 1916 г., когда по рекомендации Распутина был уволен и заменен гофмейстером Борис<ом> Влад<имировичем> Штюрмером.

115

Сашхен – и<мператри>ца Александра Феодоровна.

116

Мардарий – иеромонах черногорец, выдает себя за секретаря митрополита Черногорского, студент 4-го (?) курса здешней Д<уховной> Академии. Отличается особенным женолюбием и, по мнению женщин, красотою. При дворе является конкурентом Распутина.

117

Гри-Гри – Распутин.

118

Павел Николаевич Милюков – лидер конституционно-демократической партии. Историк. Депутат Думы всех 4-х созывов – известный общественный деятель.

119

«Ка-дет» – принадл<ежащий> к конституционно-демократической партии.

120

«Эн-эс» – член партии народных социалистов (н.-с.).

121

«Эс-эр» – социалист-революционер (с.-р.).

122

См. «Речь» 25 дек. 1915 г., ст<атья> Д. Философова.

123

Д. В. Философов – друг З. Гиппиус и мой – известный публицист, радикал и общественный деятель.

4
Со старцем [124] Ник беседовал вдвоем. Увещевал его блаженный: «Друже! Гляди, чтоб не было чего похуже. Давай-ка, милый, Думу соберем. А деда [125] – вон: слюнявит да ворчит. Бери, благословись, который близко, Чем не министр Владимирыч Бориска? [126] Благоуветливый и Бога чтит. Прощайся, значит, с дединькою, – раз, И с энтим, с тем, что рыльце-то огнивцем, Что брюхо толстое – с Алешкою убивцем [127] . Мне об Алешке был особый глас. Да сам катись в открытье – будет прок! Узрят тебя, и все раскиснут – лестно! Уж так-то обойдется расчудесно… Катай, катай, не бойся, дурачок!» Увещевал его святой отец. Краснеет Ника, но в ответ ни слова. И хочется взглянуть на Милюкова, И колется… Таврический Дворец. Но впрочем, Ник послушаться готов. Свершилось всё по изволенью Гриши: Под круглою Таврическою крышей Восстали рядом Ник и Милюков. А Скобелев, Чхеидзе и Чхенкели [128] , В углах таясь, шептались и бледнели. Повиснули их буйные головки. Там Ганфман [129] был и Бонди [130] из «Биржевки» – Чтоб лучше написать о светлом дне… И написали… И во всей стране Настала некакая тишина, Пусть ненадолго – все-таки отдышка. Министров нет – один священный Гришка… Мы даже и забыли, что война [131] .

124

Разумеется Гр. Распутин.

125

И. Л. Горемыкина.

126

Борис Владимирович Штюрмер – заменил Горемыкина – ср. выше пр<имечание>.

127

Алешка убивец – так называет Григ. Распутин Алексея Николаевича Хвостова, заменившего князя Н. Щербатова в должности Министра Внутренних Дел и на днях уволенного. Подозревается в замысле устроить покушение на Гр. Распутина.

128

Чхеидзе, Чхенкели и Скобелев – социал-демократы, члены Государственной Думы.

129

Ганфман – редактор газеты «Речь».

130

Бонди – редактор газеты «Биржевые Ведомости» – «Биржевка».

131

Имеется в виду приезд Николая на открытие весенней думской сессии 1916 г в Таврический Дворец.

<Март 1916>

Вере

На луне живут муравьи   И не знают о зле. У нас – откровенья свои,   Мы живем на земле. Хрупки, слабы дети луны,   Сами губят себя. Милосердны мы и сильны,   Побеждаем – любя.

29 апреля 1916

С.-Петербург

С лестницы

Нет, жизнь груба, – не будь чувствителен, Не будь с ней честно-неумел: Ни слишком рабски-исполнителен, Ни слишком рыцарски-несмел. Нет, Жизнь – как наглая хипесница: Чем ты честней – она жадней… Не поддавайся жадной; с лестницы Порой спускать ее умей!

28 мая 1916

Кисловодск

О:

Знаю ржавые трубы я, понимаю, куда бег чей; знаю, если слова грубые, – сейчас же легче. Если выберу порвотнее (как серое мыло), чтобы дур тошнило, а дуракам было обидно – было! – сейчас же я беззаботнее, и за себя не так стыдно. Если засадить словами в одну яму Бога и проститутку, то пока они в яме – вздохнешь на минутку. Всякий раскрытый рот мажь заношенной сорочкой, всё, не благословись, наотмашь бей черной строчкой. Положим, тут самовраньё: мышонком сверкнет радость; строчки – строчки, не ременьё; но отдышаться надо ж? Да! Так всегда! скажешь погаже, погрубее, – сейчас же весело, точно выпил пенного… Но отчего? Не знаю, отчего. А жалею и его, его, обыкновенного, его, таковского, как все мы, здешние, – грешного, – Владимира Маяковского.

13 октября 1916

«Опять мороз! И ветер жжет…»

Опять мороз! И ветер жжет Мои отвыкнувшие щеки, И смотрит месяц хладноокий, Как нас за пять рублей влечет Извозчик, на брега Фонтанки… Довез, довлек, хоть обобрал! И входим мы в Петровский зал, Дрожа, промерзнув до изнанки. Там молодой штейнерианец (В очках и лысый, но дитя) Легко, играя и шутя, Уж исполнял свой нежный танец. Кресты и круги бытия Он рисовал скрипучим мелом И звал к порогам «оледелым» Антропософского «не я»… Горят огни… Гудит столица… Линялые знакомы лица, – Цветы пустыни нашей невской: Вот Сологуб с Чеботаревской, А вот, засунувшись за дверь, Василий Розанов и дщерь… Грустит Волынский, молью трачен, Привычно Ремизов невзрачен, След прошлого лежит на Пясте… Но нет, довольно! Что так прытко? Кончается моя открьГгка! Домой! Опять я в вашей власти – Извозчик, месяца лучи И вихря снежного бичи.

Рано?

Святое имя среди тумана Звездой далекой дрожит в ночи. Смотри и слушай. И если рано – Будь милосерден, – молчи! молчи! Мы в катакомбах; и не случайно Зовет нас тайна и тишина. Всё будет явно, что ныне тайно, Для тех, чья тайне душа верна.

Ленинские дни

«В эти дни не до „поэзии“»

О, этот бред партийный,   Игра, игра! Уж лучше Киев самостийный   И Петлюра!..

12 декабря 1917

СПБ

Издевка

Ничего никому не скажешь Ни прозой, ни стихами; Разделенного – не свяжешь Никакими словами. Свернем же дырявое знамя, Бросим острое древко; Это черт смеется над нами, И надоела издевка. Ведь так в могилу и ляжешь, – И придавит могилу камень, – А никому ничего не скажешь Ни прозой, ни стихами…

Мелешин-Вронский

(шутя)

Наш дружносельский комиссар – Кто он? Чья доблестная сила Коммунистический пожар В его душе воспламенила? Зиновьев, Урицкий, иль Он, Сам Ленин, старец мудроглавый? Иль сын Израиля – Леон, Демоноокий и лукавый? Иль, может быть, от власти пьян (Хотя боюсь, что ошибуся), Его пленил левак-Прошьян И разнесчастная Маруся? А вдруг и не Прошьян, не Зоф Нагнал на комиссара морок? Вдруг это Витенька Чернов, – Мечта казанских акушерок? Иль просто, княжеских простынь Лилейной лаской соблазненный, Средь дружносельских благостынь Живет владыка наш смущенный? В его очах – такая грусть… Он – весь загадка, хоть и сдобен. Я не решу вопроса… Пусть Его решит Володя Злобин.

8 июля 1918

Сиверская

Копье

Лукавы дьявольские искушения, но всех лукавее одно, – последнее. Тем невозвратнее твое падение и неподатливость твоя победнее. Но тайно верю я, что сердце справится и с торжествующею преисподнею, что не притупится и не расплавится Копье, врученное рукой Господнею.

17 августа 1918

Дружноселье

Поделиться с друзьями: