Есть сад… Никто не знаетО нем – лишь я да ты.Там ныне расцветаютВолшебные цветы.Они разнообразны,Красивы – и смешны,Но все, хотя и разны,Таинственно-нежны.И все они мне милы,Все милы мне, как ты.Сама любовь взрастилаВолшебные цветы.
Октябрь 1919
Рай
(в альбом ***, в СПб-ге)
«…почтительнейше билет возвращаю…»
(Ив. Карамазов)
Не только молока иль шеколада,Не только воблы, соли и конфет –Мне даже и огня не очень надо:Три пары досок обещал комбед.Меня ничем не запугать: знакомаМне конская багровая нога,И хлебная иглистая солома,И мерзлая картофельная мга.Запахнет, замутится суп, – а лук-то?А сор, что вместо чаю можно пить?Но есть продукт… Без этого продуктаВ раю земном я не могу прожить.Искал его по всем нарводпродвучам,Искал вблизи, смотрел издалека,Бесстрашно лазил по окопным кручам,Заглядывал и в самую чека.Ее ж, смотри, не очень беспокой-ка:В раю не любят неуместных слов.Я только спрашивал… и вся ревтройкаНеугомонный подымала рев.. . . . . . . . . . . . . . .И я ходил, ходил в петрокомпроды,Хвостился днями у крыльца в райком…Но и восьмушки не нашел – свободыИз райских учреждений ни в одном?Не выжить мне, я чувствую, я знаю,Без пищи человеческой в раю:Все карточки от Рая открепляю,И в нарпродком с почтеньем отдаю.
«Никогда не читайте…»
Никогда не читайте Стихов вслух.А читаете – знайте: Отлетит дух.Лежат, как скелеты, Белы, сухи…Кто скажет, что это Были стихи?Безмолвие любит Музыка слов.Шум голоса губит Душу стихов.
«Сказаны все слова…»
…Сказаны все слова.Теплится жизнь едва…Чаша была полна.Выпита ли до дна?Есть ли у чаши дно?Кровь ли в ней, иль вино?Будет последний глоток:Смерть мне бросит платок!
1920
Надежда моя
(Амалии)
Speranza mial Non piange…
Неаполитанская песенка
Надежда моя, не плачь:С тобой не расстанемся мы.Сегодня ночью палачМеня уведет из тюрьмы.Не видит слепой палач –Рассветна зеленая твердь.Надежда моя! Не плачь:Тебя пронесу я сквозь смерть.
Ничего («То, что меж нами, – непонятно…»)
То, что меж нами, – непонятно,Одето в скуку, в полутьму,Тепло, безвидно и невнятно,Неприменимо ни к чему.Оно и густо, как молчанье,Но и текуче, как вода.В нем чье-то лживое признаньеИ неизвестная беда.Колеблется в одежде зыбкой,То вдруг распухнет и замрет.Косой коричневой улыбкойИ взором белым обольет…Вам нет нужды, и не по силамПытаться – изменить его.И я чертам его постылымПредпочитаю – Ничего.
1921
Висбаден
Рыдательное
Кипела в речке темная вода,похожая на желтое чернило.Рыдал закатный свет, как никогда,и всё кругом рыдательное было.Там, в зарослях, над речкой, на горбе,где только ветер пролетает, плача, –преступница, любовь моя, тебея горькое свидание назначил.Кустарник кучился и сыро прел,дорога липла, грязная, у склона,и столбик покосившийся сереп.а в столбике – забытая икона…Прождать тебя напрасно не боюсь:ты не посмеешь не услышать зова…Но я твоей одежды не коснусь,я не взгляну, не вымолвлю ни слова –пока ты с плачем ветра не сольешьи своего рыдательного стона,пока в траву лицом не упадешьне предо мной – пред бедною иконой…Не сердце хочет слез твоих… Оно,тобою полное, – тебя не судит.Родная, грешная! Так быть должно,и если ты еще жива – так будет!Рыдает черно-желтая вода,закатный отсвет плачет на иконе.Я ждал тебя и буду ждать всегдавот здесь, у серого столба, на склоне…
Бродячая собака
Не угнаться и драматургуза тем, что выдумает жизнь сама.Бродила Собака по Петербургу,и сошла Собака с ума.Долго выла в своем подвале,ей противно, что пол нечист.Прежних невинных нету в зале,завсегдатаем стал че-кист.Ей бы теплых помоев корыто, –(чекистских красных она не ест).И, обезумев, стала открытоона стремиться из этих мест.Беженства всем известна картина,было опасностей без числа.Впрочем, Собака до Берлинаблагополучно добрела.«Здесь оснуюсь, – решила псица, –будет вдоволь мягких помой;народ знакомый, родные лица,вот Есенин, а вот Толстой».Увы, и родные не те уже ныне!Нет невинных, грязен подвал,и тот же дьявол-чекист в Берлинеправит тот же красный бал.Пришлось Собаке в Берлине круто.Бредет, качаясь, на худых ногах –куда? не найдет ли она приютау нас на Сенских берегах?Что ж? Здесь каждый – бродяга-собакаи поглупел, скажу не в укор.Конечно, позорна Собака, однакоэто еще невинный позор.
Июнь 1922
(на случай)
Париж
Голубой конверт
В длинном синем конвертеОна мне письмо прислала.Я думал тогда о смерти…В письме было очень мало,Две строчки всего: «Поверьте,Люблю я, и мир так светел…»Я думал тогда о смертиИ ей на письмо не ответил.На сердце было пустынно…Я сердцу не прекословил.Разорванный, праздный, длинныйКонверт на ковре васильковел.
Цифры
22, 25… целых 8!Далеко стонет бледная Лебедь,Этот март невесенен, как осень… 25… 26 – будет 91 Будет 9… Иль 100? 90?Под землей бы землею прикрыться…Узел туг, а развяжется просто: 900, 27, но не 30. 900, да 17, да 10…Хочет Март Октябрем посмеяться,Хочет бледную Лебедь повесить, Обратить все 17 – в 13.
«Господи, дай увидеть!..»
Господи, дай увидеть!Молюсь я в часы ночные.Дай мне еще увидетьРодную мою Россию.Как Симеону увидетьДал Ты, Господь, Мессию,Дай мне, дай увидетьРодную мою Россию.
Извержение Этны
«Население Montenegro и Monterosso, убегая, запрягало в тележки домашний скот, свиней и даже индюшек…»
Из газет
Меж двумя горами, Черной и Красной,мы, безумные, метались тщетно.Катится меж Черной и Краснойогненная стена из Этны.Запрягли индюшек – рвемся налево,запрягли свиней – бежать направо,но нет спасенья ни направо, ни налево,и ближе дышит, катится лава.Катится с металлическим скрипом,с тяжелым подземным лаем.Опаленные, оглушенные скрипом,мы корчимся, шипим – и пропадаем.