Чтение онлайн

Империалистская политика. Дизраэли оставался первым министром шесть с половиной лет (1874–1880) и за время своего управления был пожалован королевой в пэры с титулом лорда Биконсфильда (1876). Мы видели выше, что его кабинет дал рабочим союзам то, в чем отказывало им министерство Гладстона. Он провел и другие законы с целью улучшить положение низших классов. Знаменитый Ten hours act 1847 года, установивший максимальный десятичасовой рабочий день для женщин и детей, занятых в промышленности, был исправлен уже в предыдущее министерство Дизраэли в 1867 году, теперь, в 1874 году, он был дополнен законом, запретившим работу в промышленности детей моложе десяти лет и обязавшим их до четырнадцати лет делить свое время между школой и фабрикой. В 1875 году закон о народном здравии (Public health act) объединил все узаконения в этой области, изданные с 1847 года, и дополнил их новыми постановлениями: городским управлениям было дано право выкупать нездоровые жилища в городах, сносить их и на их место возводить дома с небольшими и дешевыми квартирами. «Здоровье народа, — сказал Дизраэли в одной из своих речей в Манчестере в 1872 году, — важнейший из вопросов, какие только могут привлекать внимание государственного человека». Все эти мероприятия заполнили первый год пребывания министерства у власти. Но после этого оно уже не сделало никаких нововведений во внутренней политике, так что один либеральный депутат справедливо выразился, что со времени падения реформаторского министерства в палате царствует «почти священная тишина». Другие противопоставляли «величественному бездействию» Дизраэли реформаторский жар Гладстона.

Во внешней политике новое министерство, напротив, обнаруживало несравненно большую активность, нежели предшествовавшее. Гладстон сохранял status quo в колониях; если в последний год своего управления он организовал экспедицию против ашанти, то это было вызвано необходимостью уничтожить этот грабительский народец, — иначе пришлось бы потерять все побережье Гвинеи со всем, что там было создано [39] .

В министерство Дизраэли принц Уэльский торжественно посетил Индию, где принимал приветствия местных вассальных князей. Спустя два года на чрезвычайном собрании этих князей, созванном в Дели, древней столице Великого Могола, королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. В 1878 году афганский эмир отказался принять английское посольство, между тем как русское было им принято; в ответ на это три английские колонны вторглись (в 1878 году) в страну и выгнали эмира из столицы. Вспыхнула также война в Африке. Фроуд был послан в Капскую Землю с поручением склонить бурские государства к образованию южноафриканской федерации под руководством Великобритании; постигшая его неудача повлекла за собой присоединение Трансвааля (1877) и восстание буров (1880); в это же самое время Дизраэли отправил экспедицию против зулу (1879). Либералы горячо протестовали против всех этих войн и вызываемых ими расходов: они говорили, что предлог к вмешательству в афганские дела был так же ничтожен, как и тот, которым воспользовалась Франция, чтобы занять Алжир. Они требовали, по знаменитому выражению Гладстона, политики «чистых рук».

Особенно страстно нападала оппозиция на вмешательство лорда Виконсфильда в защиту Турции во время русско-турецкой войны. Биконсфильд хотел вернуться к политике 1855 года и преградить русским путь к Константинополю. Либералы возражали, что борьба с Россией не представляет в данный момент никаких выгод для Англии и что для цивилизованного государства позорно оказывать поддержку столь варварскому правительству, как турецкое. Корреспондент либеральной газеты Ежедневные новости (Daily News) выступил с разоблачением погромов в Болгарии, где турецкое правительство, чтобы предупредить возможность восстания, дало волю башибузукам безнаказанно жечь, убивать и насиловать. По этому случаю Гладстон нарушил свое уединение и издал брошюру под заглавием Зверства в Болгарии, направленную против туркофильской политики кабинета. Во многих больших городах оппозицией были созваны митинги для выражения негодования. Все это не выбило Виконсфильда из его позиции; за него была народная масса, которую радовало возобновление традиционной борьбы с Россией. В лондонских кафешантанах пелись патриотические и воинственные куплеты; злободневная песенка «Мы не хотим войны, но ей-ей (by jingo!), если уж придется…» внесла в английский политический жаргон два новых словечка — джинго и джингоизм — для обозначения шовинистов и шовинизма. Министерство очень искусно играло на национальном возбуждении против России. Лорд Биконсфильд разошелся со своим министром иностранных дел, стоявшим за мир, и заменил его лордом Сольсбёри, который до сих пор был статс-секретарем по делам Индии. Он испросил себе чрезвычайный кредит в 150 миллионов, призвал запасных и сосредоточил войска на Мальте. Позднее обнаружилось, что все эти воинственные приготовления были не чем иным, как мистификацией, имевшей целью занять английское общественное мнение; делая вид, что готовится к войне, Биконсфильд тайно вел переговоры с Россией и заверял ее в своем миролюбии [40] . Восточный вопрос был урегулирован на Берлинском конгрессе. Представителями Англии на этом конгрессе были Биконсфильд и министр иностранных дел Сольсбёри. Биконсфильд добился сохранения Оттоманской империи, отнятия у России части территории, приобретенной ею по Сан-Стефанскому договору, и присоединения Кипра к Англии. По возвращении шовинистский Лондон встретил его с триумфом; огромная толпа провожала его карету и теснилась перед его домом; первый министр появился на балконе, произнес речь к народу и среди рукоплесканий заявил: «Лорд Сольсбёри и я, мы приносим вам мир и, смею думать, почетный мир». В этот момент новый торизм торжествовал полную победу, по крайней мере в столице. Биконсфильду советовали тотчас распустить палату; то был для него удобный случай сохранить за собой большинство, неожиданно приобретенное в 1874 году, но он отложил это решение на два года, а за это время его популярность уменьшилась. Политика вмешательства обходилась недешево; в бюджете появился дефицит, тогда как при Глад-стоне доходы всегда превышали расходы. Пришлось повысить подоходный налог (income tax J, который в теории являлся временным налогом и который Гладстон обещал отменить. Податное бремя возрастало, а благосостояние Англии между тем падало. Начиная с 1873 года торгово-промышленная деятельность все ослабевала. С 1874 года цены на сельскохозяйственные продукты стали понижаться благодаря конкуренции Нового Света; начался аграрный кризис, который в Великобритании, как и во всех других европейских государствах, затянулся до конца столетия. Особенно сильно обострилось это положение в 1879–1880 годах, когда Великобританию и Ирландию постиг неурожай, подобного которому они не переживали в течение всего XIX века. К тому времени, когда лорд Биконсфильд решился распустить парламент (24 марта 1880 г.), недовольство уже достигло предела. На выборах либералы получили громадное большинство: прошло 349 либералов, 235 консерваторов, 68 ирландцев. Лорд Биконсфильд подал в отставку; в 1881 году он умер. Ему воздвигли статую в Вестминстере против здания парламента, и ежегодно его поклонники с подснежником в петлице, любимым цветком Виконсфильда, совершают торжественную демонстрацию вокруг этой статуи. Виконсфильда справедливо чтут как восстановителя торизма.

Повсеместный мир. Военные действия в Египте. После победы либералов в 1880 году королева предложила власть лорду Гартингтону, затем лорду Гренвилю, но оба отказались, заявив, что ее следует вручить Гладстону, который три года назад вернулся на политическое поприще. Королева не любила Гладстона, отстаивавшего права парламента с такой же твердостью, с какой Биконсфильд отстаивал прерогативы монарха. Говорят, что однажды она так выразилась о либеральном лидере: «Это единственный министр, который никогда не обращался со мной как с женщиной и королевой». Однако ей все-таки пришлось поставить его во главе нового кабинета. Гладстон, согласно своему обещанию, вернулся к миролюбивой политике. Он предложил перемирие восставшим бурам и, не стараясь отомстить за поражение, которое они нанесли английской армии в Натале, вернул им автономию, удержав за Великобританией лишь право контролировать их внешнюю политику (1881).

В Афганистане Гладстону удалось без ущерба для Англии выйти из очень запутанного положения; он отказался от мысли присоединить Афганистан и ограничился тем, что заставил эмира исполнить условия договора 1878 года, обеспечившего Индии часть научных границ, которых требовал Биконсфильд. В Калькутте он заменил вице-короля Литтона лордом Рипоном, человеком миролюбивым и склонным к преобразованиям; лорд Рипон сократил военные расходы, снова предоставил свободу туземной печати и провел анкету по Еопросу о народном образовании.

Империалисты, разумеется, жестоко критиковали эту политику. В конце концов, Гладстон в угоду им предпринял интервенцию в Египте, где вследствие военного и национального восстания европейские резиденты подвергались опасности. Англичане бомбардировали Александрию, и англо-индийские в эйска под командой Уэльслея разбили Араби-пашу при Тель-эль-Кебире (1882). Из-за этой интервенции Гладстон лишился поддержки нескольких радикалов, принципиально отрицавших всякую войну, в частности Джона Врайта, который после бомбардировки Александрии вышел из кабинета Гладстона. Но империалисты тоже не были удовлетворены; они ставили в упрек Гладстону, что он не умеет пользоваться выгодами положения; особенно негодовали они на то, что он оставил без поддержки Гордона, осажденного дервишами в Хартуме [41] . Гордон, состоявший на службе у хедива, не получал никакой официальной миссии от английского правительства, но он был чрезвычайно популярен в Англии благодаря своей отваге и «христианскому идеализму». После долгих колебаний Гладстон наконец решился начать приготовления к походу на Хартум; но едва они были закончены, пришло известие, что город взят и все его защитники перебиты (1885). Эта весть вызвала глубокое волнение и недовольство против кабинета. В палате общин едва не прошел вотум порицания правительству. В том же году, в связи с пререканием о границах, произошло сражение между русскими и афганцами, которые тем временем вступили в союз с англичанами. Война между Россией и Англией казалась неминуемой. Эти внешние осложнения способствовали добровольному уходу либерального кабинета; главную же причину его отставки надо искать в затруднениях, вызванных ирландским вопросом.

Ирландский вопрос. Земельный акт (Land act) 1870 года. Представителями Ирландии в парламенте по прежнему были националисты, но среди них не было теперь ни одного влиятельного человека. Великобритания начала забывать об ирландцах, когда внезапно ей о них напомнили революционные фении (1865–1867). Гонения и казни произвели большие опустошения в рядах фениев, и теперь эта партия сохранилась в Ирландии лишь в виде тайных обществ — в Дублине и некоторых других городах; центр ее пребывал в Соединенных Штатах. Фении были сторонниками установления республики путем вооруженного восстания и не интересовались парламентской деятельностью. Положение массы ирландских крестьян-католиков с течением времени почти не изменилось: земля по прежнему принадлежала англичанам-протестантам, которые обыкновенно не жили в своих имениях, предоставляя ведение своих дел приказчикам; они не обрабатывали сами своих земель, а эксплуатировали их путем сдачи в аренду мелкими участками ирландским крестьянам.

Ирландская семья могла оставаться на одном и том же участке в течение нескольких поколений, если лендлорд или его приказчик были ею довольны; но ее глава был держатель по воле собственника (tenant at will), который мог в любую минуту согнать его. Ирландия — страна крупного землевладения и мелкого земледелия со всеми неудобствами этих обеих систем — тиранией лендлорда, невежеством и нуждой земледельца. Крайняя нищета ирландцев объясняется разными причинами: земля очень раздроблена, и арендные участки слишком малы, чтобы фермер мог и кормить свою семью и платить аренду; климат вследствие обилия дождей неблагоприятен для культуры хлебных злаков; ирландец может разводить для своего пропитания только картофель; как раз в годы плохого урожая положение крестьянина особенно ухудшалось ввиду господствовавшего здесь обычая безжалостно сгонять с земли (eviction) тех, кто не в состоянии внести арендную плату. Притом же все эти ирландские фермеры принадлежат к другой религии и к другой народности, чем землевладельцы, и это усугубляло их ненависть к лендлордам. В стране существовало много тайных обществ, например «полунощники» (moonlighters — люди лунного света), «белые ребята» (white boys) и другие, которые, мстя за выселение фермеров, калечили скот, ломали изгороди, поджигали дома землевладельцев и их управляющих, а подчас и убивали последних. В этом и состояли так называемые «аграрные преступления». В общем, это были лишь разрозненные акты, никогда не являвшиеся такой угрозой для английского владычества, как революционная деятельность фениев.

Иначе обстояло дело в северо-западной части Ирландии, Ольстере, заселенном англичанами и шотландцами. Ольстерские фермеры — протестанты и преданы британскому владычеству; их называли оранжистами, намекая на события 1688 года [42] . Центром оранжизма являлся главный город Ольстера— Вельфаст. В Ольстере господствовало крупное землевладение, как и в остальных провинциях, но арендатор не мог быть согнан по произволу лендлорда; последний мог выселить фермера, лишь уплатив ему вознаграждение и возместив стоимость произведенных им улучшений.

Земельным актом 1870 года эти порядки были распространены на всю Ирландию, но Гладстон не придал «Земельному акту» обязательной силы; заключать арендные договоры можно было и вне установленных новым законом норм; лендлорды воспользовались этим обстоятельством и заставляли фермеров отказываться от защиты, предоставляемой им законом. Ирландские реформы 1870 года были обусловлены страхом, который внушало движение фениев. Параллельно реформам были приняты по отношению к Ирландии и чрезвычайные репрессивные меры, имевшие целью подавлять мятежные вспышки. Эти исключительные законы остались в действии и после того, как силы фениев были рассеяны. Ирландские депутаты в парламенте протестовали, но они были лишены всякого влияния; после выборов 1874 года из 103 представителей от острова Ирландии было 36 тори, избранных почти исключительно одним Ольстером, и 67 националистов; в шутку говорили, что между этими последними не найдется и двух настолько дружных между собой, чтобы обменяться двумя-тремя словами. Англичане насмехались над произношением, костюмом и простонародными манерами многих из них; националисты играли жалкую роль, находясь между двумя партиями, которые до сих пор были настолько сильны, что могли обходиться без их поддержки. К тому же, со времени реформ 1870 года у них не было ясной программы: наиболее радикальные из них требовали гомруля (самоуправления), т. е. отмены акта об унии 1800 года и учреждения ирландского парламента в Дублине.

Парнель и парламентская обструкция. Только усилия Пар-неля заставили вождей английских партий серьезно отнестись к вопросу о гомруле. Парнель родился в 1846 году в семье лендлордов, протестантской и английской, но преданной национальному ирландскому делу. Его дед, член дублинского парламента и министр финансов, отказался подать голос за унию в 1800 году. Его мать, по происхождению американка, в 1867 году навлекла на себя подозрение в укрывательстве фениев, и дом ее был обыскан полицией. Парнель дважды выступал кандидатом на выборах и так неудачно дебютировал в публичном собрании, что его прозвали Парнель с одной-единственной речью (single-speech Parnell). В 1875 году Парнель попал в парламент и занял место среди защитников гомруля. Это был английский джентльмен, холодный, корректный с цветком в петлице, очень непохожий на неугомонных, шумливых, небрежно одетых ирландцев, каковы были многие из его товарищей. Он держал их на почтительном расстоянии; рассказывают, что один из них, явившись к Парнелю с важной новостью, назвал его просто по имени. «Виноват, мистер Парнель, с вашего разрешения», прервал его ирландский лидер. Этим старанием не «шокировать», не возмущать английской корректности, Парнель внушил уважение парламенту. Благодаря своему тактическому таланту он сумел превратить националистическую партию в крупную силу. Сначала его план состоял в том, чтобы, не вступая в союз ни с консерваторами, ни с либералами, не давать ни тем ни другим спокойно править, пока они игнорируют ирландские требования. Для этого он пользовался парламентской обструкцией — старинным средством, применение которого облегчалось обычаями английской палаты: здесь не существовало правила о закрытии прений, и каждый мог по одному и тому же вопросу записываться в число ораторов сколько угодно раз; в момент подачи голосов любой депутат мог потребовать разделения, т. е. выхода в одну дверь подающих голос за проект, в другую — подающих против, причем голоса подсчитывались счетчиком в коридоре, и затем каждый возвращался в залу заседания через противоположную дверь. Эта процедура, подобная той, которая применялась в римском сенате, отнимала много времени. Обструкцией искони пользовалось каждое меньшинство в палате; ирландцы практиковали его и до Парнеля, но больше из озорства. Когда однажды среди публики появился принц Уэльский, один из ирландских депутатов прервал прения, чтобы заметить президенту, что посторонние не имеют права присутствовать на заседаниях парламента [43] , и пришлось прервать заседание, пока не были очищены трибуны. Обструкция Парнеля носила иной, серьезный характер. «Речи, — говорил он, — бесполезны. Словами мы не выиграем сражения. Нам нужно затормозить работу палаты; мы должны показать этим господам, что если они не удовлетворят наших настоятельных нужд, им вообще невозможно будет ничего делать». Эту задачу Парнель начал осуществлять с 1877 года, поддерживаемый только семью националистами, так как остальные порицали обструкцию. В тот день, когда из палаты был изгнан принц Уэльский, один из них протестовал, воскликнув: «Правда, мы — националисты, но прежде всего мы — джентльмены!» Глава партии Бётт смотрел на Парнеля как на революционера. Но Парнель, не обращая на это внимания, упорно проводил свою тактику все три последние года консервативного министерства. Во время обсуждения билля о присоединении Трансвааля обструкционисты заставили палату трижды заседать ночью, причем одно из этих заседаний затянулось до 6 часов вечера следующего дня. Они требовали слова по всякому поводу, читали и комментировали из строки в строку весь текст правительственных сообщений, требовали разделении для каждого вотума. В 1879 году было подсчитано, что Парнель только за одну последнюю сессию говорил 500 раз, а двое других депутатов — по 300 с лишним раз каждый. В конце концов палата решилась предоставить своему президенту право подвергать баллотировке вопрос об удалении всякого члена, уличенного в том, что он «намеренно и упорно тормозит ход государственных дел».