Чтение онлайн

Но объединение Германии было достигнуто насилием; оно явилось результатом двух войн, следствием поражения двух государств — Австрии и Франции. Победитель в 1866 и в 1870 годах, при заключении Пражского мира и при заключении мира во Франкфурте, вел себя совершенно по-разному. Униженной на полях битвы Франции Франкфуртский мир нанес глубокую, почти смертельную рану. Отняв у нее земли по Рейну и у Вогез, отодвинув границу за Мозель, к берегам Мааса, к самому входу в долину реки Сены, немцы лишили Францию лучшей ее защиты, подвергли ее столицу постоянной опасности. Отторгнув от нее часть ее сынов, отняв у нее против их воли, несмотря на их протесты, эльзасцев и лотарингцев, немцы нарушили священное, неотъемлемое право народов самим распоряжаться своей судьбой, располагать собой по собственному желанию. Права Франции были попраны, ее безопасность была нарушена, и Франция — даже если ей и удалось подавить стоны жестоко уязвленного самолюбия, примириться с поражением — не могла согласиться со всеми вытекавшими из этого мира последствиями. Во Франкфурте было подписано перемирие, а не мир. Бисмарк никогда иначе и не смотрел на дело.

Совсем не так действовал он в Праге. После Садовой король Вильгельм I хотел, кроме исключения Австрии из Германского союза, удержать за собой австрийскую Силезию и полосу чешской территории у границы; но его канцлер в это время был проникнут мыслью, что «политика повелевает не спрашивать себя после победы, что можно было бы отнять у противника, а стремиться единственно к тем результатам, которые необходимы по политическим соображениям». Он не хотел вызывать в побежденном «непримиримую ненависть или нанести ему и его самолюбию неизлечимые раны». Напротив, он хотел «обеспечить себе возможность примирения с врагом»; он настаивал на том, что следует «рассматривать возобновление добрых с ним отношений как событие, которое рано или поздно может наступить» [231] . Одержав верх над своим государем и его вожделениями, Бисмарк добился того, что у Австрии не было отнято ни одной пяди ее территории. Австрия не потеряла ничего существенного оттого, что перестала быть номинальной руководительницей Германского союза, и исключение из этого союза затрагивало лишь одного человека: самого государя. Самолюбие народа не было задето: народ этот в огромном своем большинстве даже и не состоял из немцев; ничто не угрожало ни его существованию, ни даже его интересам. Вот почему можно было надеяться, что в Праге в 1866 году подписан был настоящий мир. Австрийский канцлер Бейст, обращаясь в июле 1871 года к «делегациям» Австрии и Венгрии, мог сказать им следующее: «Новая Германская империя с доверием и уважением предложила нам свою дружбу, и мы без всяких затруднений приняли ее. Совершенно не желая возвращаться к прошлому с целью выразить бесплодные сожаления или предаться завистливой критике, мы, обращая взоры назад, в этом прошлом почерпаем надежду на счастливое и благотворное развитие сношений, вновь завязанных нами с Германской империей» [232] .

Соглашение трех императоров (1872). Вопреки торжественным своим заявлениям, Бисмарк подозревал, и не без основания, что некоторые австрийские политики, в частности Вейст, сожалеют о прошлом [233] . В Берлине граф Шувалов в 1877 году говорил: «Вам всё мерещатся коалиции». — «Это неизбежно», отвечал Бисмарк. [234] Этот страх перед коалициями появился у Бисмарка с октября 1870 года, с момента, когда он узнал о хлопотах Бейста при лондонском и петербургском дворах с целью вызвать вмешательство нейтральных держав [235] . С этих нор он постоянно боялся того, что он называл «старой коалицией Кауница» [236] , и искал средства «отвлечь хотя бы одного из побежденных от возможности соблазниться союзом с другими ради реванша». Умеренность, которой он добился от императора в обращении с Австрией, давала ему право думать, что Австрия примет предложение заключить союз. Он и обратился к ней. Императора Вильгельма, беспокоившегося о том, как будет встречена попытка к сближению, он уговорил сделать первый шаг и посетить Франца-Иосифа в Ишле (август 1871 г.). Поспешность, с которой Франц-Иосиф отдал ему визит в Зальцбурге (б сентября), доказала, что Бисмарк отнюдь не преувеличил свойственных австрийскому императору благодушия и отсутствия злопамятства [237] . Эти два свидания обеспечили Бисмарку двойной успех: во-первых, ему удалось добиться (октябрь 1871 г.) устранения министерства Гогенварта, расположенного к славянам и ненавистного немцам, потому что оно склонно было относиться к чехам так же, как отнеслись к венграм в 1867 году. Затем дошла очередь и до канцлера Бейста, которого император уволил в отставку (13 ноября 1871 г.). Его преемник, венгерец Андраши, был вполне расположен руководить австро-венгерской монархией в согласии с Германской империей. Чему, как не победе Пруссии (1866), обязана была Венгрия своей автономией и той преобладающей ролью, какую она начинала играть в монархии? Посещение Францем-Иосифом Берлина в сентябре 1872 года сделало сближение между двумя странами еще более тесным. Россия уже начинала беспокоиться по поводу этого сближения. Царь, лично чрезвычайно расположенный к императору Вильгельму, выразил желание участвовать в свидании: этим он шел прямо навстречу желаниям Бисмарка. Отсюда возникло то, что не совсем точно называли союзом трех императоров и что в сущности было только соглашением. Это соглашение вытекало не из формальных договоров, а из простого обмена нот касательно трех пунктов. Императоры обязывались поддерживать территориальное status quo, установленное последними договорами; искать совместного разрешения осложнений, могущих возникнуть на востоке; наконец, подавлять революцию в новом ее обличий, т. е. социализм.

Таким образом осуществился план Бисмарка, задуманный им во время войны 1870 года и в общих чертах установленный еще в Мо. Это был новый священный союз, к которому, по его расчетам, вскоре должна была примкнуть и монархическая Италия, священный союз, направленный уже не против либералов, а против республиканцев и социалистов, которых Бисмарк часто смешивал в то время, — «лига системы порядка против социальной республики». Этот последний пункт программы больше всего заботил канцлера; ему казалось, что он гораздо более важен «для монархий, еще полных сил и свежести, чем соперничество из-за влияния, приводящее к спорам о какой-нибудь мелкой народности на Балканском полуострове» [238] . Россия и Австрия очень скоро обнаружили иной взгляд на этот вопрос. Однако до 1875 года неоднократные свидания монархов — в Вене и Петербурге в 1873 году, в Ишле в 1874 и 1875 годах, в Берлине в 1875 году — давали повод думать, что они в самом деле действуют заодно и что среди них установилось полное согласие по всем пунктам.

Тревога в марте 1875 года. Во время свидания 1872 года Бисмарк заявил, что «Европа видит в новой Германской империи оплот всеобщего мира». Однако в начале 1875 года дипломатам пришлось пережить тревожный момент, и можно было опасаться нового конфликта между Германией и Францией. Быстрота, с которой Франция оправлялась от своего разгрома, поспешное переустройство французской армии раздражали и тревожили военную партию в Германии. Эта партия думала, а газеты, которые сам Бисмарк называл рептилиями, наперебой повторяли, что не следует давать исконному врагу время подготовиться к реваншу, что необходимо опередить его, что надо подвергнуть Францию основательному кровопусканию и лишить ее на целое столетие возможности нарушать мир Европы. Несмотря на последующие уверения

Бисмарка по этому поводу — и перед рейхстагом в 1886 году, и в его воспоминаниях, — трудно допустить, чтобы он был чужд этой кампании [239] . Так, в начале марта 1875 года он предложил Бельгии сообщить ему, какие меры она собирается принять, чтобы обеспечить соблюдение своего нейтралитета, — «как будто бы Франция грозила нарушить его. После принятия французским Национальным собранием закона о военных контингентах (12 марта) германский посланник Гогенлоэ предпринял странный шаг: он явился к герцогу Деказу с заявлением, что его правительство усматривает в вооружениях Франции угрозу, и просил его принять это заявление к сведению. Деказ отказал в этом и просил поддержки у русского посла, а французский посол генерал Лефло тем временем хлопотал в Петербурге о вмешательстве царя. «Если на нас нападут, — говорил Деказ, — мы оставим на границе заслон, а сами уйдем за Луару». Лондон также был предупрежден. Правительства английское и русское не могли допустить дальнейшего ослабления Франции. Под этим двойным воздействием, после личного вмешательства королевы Виктории и Александра II, 18 мая посетившего Берлин, газетная кампания прекратилась, и разговоры о войне затихли. «Нас хотели поссорить, — говорил Вильгельм I Гонто-Бирону, — но теперь все это кончилось». Только русский канцлер Горчаков, всегда бывший не в ладах с Бисмарком, не отказался от удовольствия предать широкой огласке в дипломатических сферах ту роль миротворца, которую только что сыграл его государь. Бисмарк не мог простить Горчакову этой нескромности [240] . Все более и более обеспокоенный возможностью сближения и соглашения между Францией и Россией, он отныне не упускал ни одного случая если не открыто создавать затруднения русскому правительству, то хотя, бы вовлекать его в сложные дела, способные поглотить все его внимание и на некоторое время лишить его возможности играть какую бы то ни было роль на Западе. В этом отношении обстоятельства на Балканском полуострове сложились как нельзя более благоприятно для него.

Восстание в Боснии и Герцеговине (1875). Хатти-хумаюн 1856 года [241] остался в Турции мертвой буквой. Предпринятые Али-пашой реформы в сущности не внесли никаких перемен в положение подвластных султану христиан, однако герцеговинское восстание 1862 года, критское восстание 1866 года свидетельствовали, что христиане едва ли станут еще долго выносить страшный турецкий режим. Пример независимости, которой пользовались их братья в Сербии и Греции, делал для них мусульманское господство еще более ненавистным. Особенно невыносимо было положение боснийцев и герцеговинцев, чистокровных сербов: непосредственное соседство Сербии делало более ощутительным неравенство в положении различных членов сербской семьи. Свободный гражданин на правом берегу Дрины, серб на левом ее берегу становился бесправным человеком, райей, лишенным уверенности в завтрашнем дне и подвергавшимся произвольному обложению повинностями, притеснениям бея, вымогательствам паши; здесь он был неверным, «псом», для которого не существует защиты закона. Надежду на освобождение он всегда возлагал на царя.

Поражения в Крыму на время ослабили престиж России. Но, как всегда у энергичных народов, и у русских поражение вызвало усиление патриотической деятельности. В 1857 году вновь образовалось прежнее братство Кирилла и Мефодия [242] , некогда распущенное Николаем I и ставившее себе целью улучшение участи восточных христиан и их освобождение. Оно расходовало большую часть своих средств в Болгарии, Черногории, Боснии, Герцеговине. Его агенты собирали деньги на церкви, на книги для школ. Находясь в постоянных сношениях с консульскими учреждениями, оно не преминуло сообщить своим клиентам об успехе России на Лондонской конференции и о пересмотре Парижского договора. Наконец» когда в 1870 году благодаря содействию русского посла в Константинополе Игнатьева болгары добились церковной автономии и нрава избирать себе экзарха, этот успех явился в глазах всех притесняемых свидетельством того, что царь вернул себе всю свою мощь, а вместе с этим проснулись и давние надежды. К концу 1874 года действия русских агентов сделались тем более энергичными, что Австрия, заключая торговые договоры с Сербией и Румынией без предварительной, обязательной по закону ратификации их Высокой Портой по видимому, прокладывала путь для новой политики и старалась приобрести дружбу юных балканских государств в ущерб русскому влиянию.

9 июля 1875 года заптии подверглись нападению в округе Невесинье (в Герцеговине), где турецкие сборщики пытались вторично взыскать налоги, уплаченные всего за несколько дней перед тем. Восстание одновременно вспыхнуло повсюду. 29 июля восставшие обнародовали воззвание: «Кто сам не испытал турецкого варварства, кто не был свидетелем страданий и пыток христианского населения, тот не может составить себе даже приблизительного представления о том, что такое райя, эта немая тварь, поставленная ниже всякого животного, это существо, имеющее человеческий облик, но рожденное для вечного рабства… Каждая пядь земли орошена кровью и слезами наших предков… Ныне райя решила биться за свободу или умереть до последнего человека». Восставшие провозгласили объединение с Сербией. У турок в обеих областях было менее 1800 человек; учтя это обстоятельство, восставшие к 2 августа уже подвергли осаде ряд крепостей. Черногория и Сербия были охвачены тревогой. В Крагуеваце скупщина говорила «о благородном отклике, которым встречены были вопли отчаяния герцеговинцев, и о жертвах, которые Сербия готова принести для обеспечения прочного благополучия своих братьев».

Вмешательство держав. В Вене и Будапеште испугались всеобщего восстания, которое могло бы привести к восстановлению Великой Сербии, а эта последняя не замедлила бы оказать притягательное действие на многочисленные сербские элементы Австро-Венгерской империи. Отсюда желание как можно скорее покончить с конфликтом. В результате Австрия взяла на себя инициативу предложить султану и восставшим посредничество трех императорских дворов. 18 августа 1875 года державы предложили, чтобы их консулы, войдя в сношения с восставшими, были уполномочены передать комиссару султана требования христиан. Предложение было принято, и в конце сентября восставшие представили следующие требования:

— Полная свобода совести христианам; допущение их к даче свидетельских показаний в суде наравне с мусульманами.

— Организация туземной жандармерии.

— Точное установление всех видов налогов и их раскладки, причем налоги впредь не могут быть произвольно повышены.

Едва только эти предложения, принятие которых Порте рекомендовали все три державы, были ей переданы, как султан обнародовал 20 октября ираде, возвещавшее начало подготовки реформы, общей для всего турецкого государства. Речь шла уже, не об отдельных мероприятиях, а о всеобщем преобразовании, которое должно было обеспечить всем христианам, без различия национальности, не только право избрания сборщиков и контролеров по части налогов, но даже постоянное представительство в Константинополе делегатов, уполномоченных защищать их интересы перед Высокой Пор-той. Эта наглая комедия, которой рассчитывали отвлечь и обмануть Европу, была в значительной мере внушена английским правительством и его главой Дизраэли. 12 декабря был издан фирман, провозглашавший возвещенные реформы. Но никто не был расположен дольше поддаваться этому обману. Русский Правительственный вестник заявил 3 ноября, что кабинеты ждут от султана «осязательных доказательств твердого его решения выполнить данные им обязательства». Австро-венгерское министерство Андраши поспешило составить ноту, к которой немедленно примкнули Россия и Германия,» затем Франция и Италия и, с некоторыми оговорками, Англия. В этой ноте не было речи об общей реформе — она была исключительно посвящена восставшим.