Чтение онлайн

Морисита обратился к Киосукэ Дайсукэ:

– Ты пойдешь и убьешь.

Киосукэ, чьи руки уже были обагрены кровью по самый ло­коть, неожиданно отказался.

– Почему? – спросил Морисита.

Киосукэ не отвечал. Его длительная пауза заставила повторить вопрос.

– Я детей не буду убивать.

– Но ведь надо.

– Надо, – согласился Киосукэ. – Но я не пойду.

Морисита думал, что завершать дело придется им с Хосока­вой. Но Хосокава тоже молчал. И тут появились юноши, искав­шие дело.

По такому случаю плеснули в рюмки сакэ. Морисита выпил и долго сидел с каменным лицом. Молодые внимали этому таин­ственному молчанию. Наконец он распорядился, чтобы Хосокава Такеси и Киосукэ Дайсукэ шли в дом Маруямы и сторожили.

– Женщина с детьми никуда не убежит. Важно, чтобы никто по­сторонний их там не увидел.

Обидно, что об организаторах расправы и их невольных по­собниках мы знаем гораздо больше, чем о жертвах. Это объясни­мо: перед следствием и судом стояла задача изобличить преступ­ников, установить степень вины каждого из них, выяснить моти­вы преступления. А о большинстве убитых мы вообще ничего не знаем, в документах они числятся безымянными единицами. О несчастной стряпухе Сиосунде Сейкити сведения просачивают­ся лишь потому, что через два дня после набега на сарай Конбэ ее пришлось добивать. При захоронении она подала признаки жиз­ни. Сорокалетняя женщина, истекая кровью, лежала без воды и без пищи, ночью ее донимал холод, днем, в жару, жалили насеко­мые.

И все же в числе убитых есть личность, о которой попытаем­ся рассказать намного больше. Ее японское имя Иосино, она жена предпринимателя Ямамото, мать пятерых детей.

Я вижу ее красивой стройной женщиной, моложавой, привле­кательной; вижу ее счастливой матерью, поглощенной заботами о детях, в первую очередь о самом маленьком сынишке, кого она кормит грудью. Возраст старшей девочки подсказывает, что Яма­мото взял Иосино в жены в 1933 или 1934 году, когда ей было примерно двадцать лет. Видимо, Ямамото был предпринимате­лем средней руки, если брал подряды сезонного характера в сель­ском кооперативе, где на счету была каждая иена. Но дохода хва­тало, чтобы иметь в Маока свой дом и жить там зиму. Если бы Ио­сино осталась в городе, то сберегла бы себя и детей. Но она пред­почла быть рядом с мужем, чтобы делить с ним и супружеское ложе, и заботы повседневности. Их не могли не задеть тревоги во­йны с Америкой, над Карафуто иногда появлялись самолеты про­тивника, и безопаснее было находиться в глуши. Жизнь на окра­ине Мидзухо имела преимущества еще и в том, что здесь был чи­стый воздух, лужайка для детских игр, внизу – речушка, куда ма­нили разноцветные камушки, резвящиеся рыбы, журчание воды. Здесь цвел шиповник, куковала кукушка, было радостно и вольно. К завтраку стряпуха приносила из деревни свежее молоко.

Центром, душой счастливого детства была мать. Она их одева­ла, обувала, кормила, учила ходить, говорить, различать окружаю­щие предметы, учила играть, заботиться друг о друге, то есть де­лала то, что делает любая добродетельная женщина.

Когда в трагическое утро раздались крики, выстрелы, стоны, она поняла, что нагрянула страшная беда и надо спасать детей. Она поспешно их одела, но, уходя, ничего не успела взять из за­пасов одежды и еды. Скорее всего она вообще не поняла, поче­му эти люди, среди которых она узнала два-три лица, ворвались в корейское жилище, кого-то казнят, побуждают ее поспешно ухо­дить. Где ее муж? Где заботливая стряпуха? Запомним: это проис­ходило ранним утром. Женщину с детьми палачи помещают в дом убитого Маруямы и держат под присмотром до полуночи, до са­мой смерти.

Морисита и его подручные пьют спиртное, едят, нисколько не заботясь о том, что у маленьких пленников есть естественные по­требности, первейшая из которых – пища. Сама Иосино может терпеть голод и холод, но младшие терпеть не могут, они про­сят, требуют, они не в состоянии понять, почему им всегда давали пищу, а сегодня не дают. Грудничка она кормить не может – моло­ко перегорело, и она просит, чтобы дали молока. Молоко ей приносят, оно становится единственной пищей для всех детей. Как она, страдалица, проводит свой последний день? Какие слова про­износит в утешение детям? Может, пересказывает сказки, усвоен­ные в детстве, где всегда в конце происходит чудесное спасение, и дети, внимая ей, надеются на чудо. Вот придет отец и уведет их из этого угрюмого дома.

В помещение вползают жуткие сумерки – нет огня, нет отца, нет спасения. Нет даже какой-либо дерюжки, чтобы укрыться. От страха и холода они жмутся к материнскому телу. Время те­чет медленно, тягостно, капля за каплей. Дети засыпают тревож­ным сном.

Знает ли Иосино о своей участи? Ей хочется верить, что ее и детей пощадят. Не для того она вынашивала, рожала и пестовала их, чтобы они пали жертвой необъяснимой злобы.

Тут ее чуткое ухо улавливает осторожные шаги. Собрав по­следние силы, она сдавливает в себе крик, чтобы не разбудить де­тей. Не дай бог ни одной матери увидеть, как убивают ее малолет­них детей! Она не увидела. Ее убили первой.

Может, когда-нибудь родится поэт, способный поведать лю­дям о трагической судьбе Иосино; может, найдется скульптор, го­товый высечь из мрамора ее светлый облик. Она достойна стать символом многострадальной Кореи.

Чибу Моити разбудили ночью. Морисита и Хосокава Хиро­си уже встали, ждали его. Морисита взял саблю малого размера, такую же дал Чибе. Хосокава приладил на ремень тесак в чехле. Вскоре все трое двинулись по дороге в Урасима.

От ночной свежести или от волнения Чиба слегка вздрагивал. Чтобы унять себя, он крепче сжал рукоять сабли. Стараясь подра­жать старшим, мягкой походкой спешил за ними. Ходьба согрела его, но дрожь не улеглась.

У темного дома Маруямы они остановились, и Морисита ныр­нул в раздвинутую дверь. Через несколько минут оттуда вышли втроем. Хосокава Такеси подошел к Чибе, по-приятельски тол­кнул его в бок, будто встретил на игрище.

– Они спят, – доложил Киосукэ Дайсукэ.

– Да, спят, – подтвердил Морисита. – Зайдите с разных сторон. Сначала убейте женщину. Убейте сразу, чтобы не закричала. Иди­те.

Хосокава Такеси слегка взмахнул саблей, примерился. Чиба Моити повторил его жест. Такеси пошел в дом первым, потому что он был братом Хосокавы Хироси и не любил уступать. Чиба Моити ступил следом, так как не хотел отставать от своего това­рища.

В комнате было очень темно, им пришлось некоторое время постоять. И все же ночного света, проникавшего через окно, было достаточно, чтобы различить лежавшие фигурки. Они спали пря­мо на циновке, прижавшись друг к другу. Лишь женщина свое­го крошечного малыша прикрывала чогори. Наверное она не спа­ла. В добрые дни мать пятерых детей чутко отзывалась на малей­ший шорох. А тут ходили, хоть и неслышно. До сна ли ей было! Последнее, что оставалось ей теперь, – сдержать свой крик, что­бы не разбудить детей.

Чибе показалось, что женщина стала поднимать голову, и он вонзил ей саблю в горло. Затем дважды ударил в живот, потом в грудь, в голову. В маленький комочек, что посапывал рядом, он ткнул без всяких усилий, тельце было податливое, мягкое. И все же предсмертный стон матери, вырвавшийся невольно, возня юных палачей произвели какой-то шум, вспугнули одну из дево­чек. Она подняла ручонку, хотела найти ею мать или сестру. Са­бля Хосокавы Такеси вонзилась ей в спину. Ручонка упала, дерну­лась в судороге. Хосокава стал наносить короткие резкие удары в плохо различимые очертания детей. Потом они оба втыкали сабли в свои жертвы, словно выполняли будничную крестьянскую рабо­ту. Остановил их лишь запах человеческих внутренностей. Они вышли наружу.

– Все? – спросил Хосокава-старший.

– Все, – ответил ему брат.

Морисита зашел в дом, проверил, достал из ниши какое-то тря­пье и накинул его на убитых.

Тем же путем все возвращались к Морисите. Шли медленней. Чиба глубоко вдыхал воздух заалевшего утра. Ему было не по себе от того, что у него вспотели руки, спина, что тяжелые капли пота скатывались с виска и застывали в утренней прохладе. Он стыдил­ся своей слабости.

У дома Мориситу зачем-то поджидал Судзуки Масаиоси. И это­му не спалось! Хозяин всех пригласил к завтраку и чаю. А через полчаса пришел отец Мориситы, занял подобающее место за сто­ликом. Старику поднесли сакэ, он разговорился и сообщил, буд­то бы поступило распоряжение всем жителям выехать в направле­нии Тойохары. Поэтому он собрался в Урасима в горы за семьей.