Чтение онлайн

И никак не обойти проклятых вопросов: ради чего понадоби­лись такие жертвы с обеих сторон? Ради какой великой идеи одни убили других, а потом сами пошли на казнь? Не было никакого смысла и никакой идеи. Неуемная злоба ослепила людей, затми­ла рассудок, и они поверили Морисите, заодно убедили сами себя, что, уничтожив корейцев, спасут свои семьи от надвигающейся опасности. Они боялись прихода чужеземцев, полагая, что те с ними и их семьями поступят так же, как они поступали с мирным населением в покоренных странах.

Опыт свидетельствует: в войнах больше всего страдают не во­енные преступники, даже если их настигает возмездие, а мирные жители. Откроем «Историю современной Японии» Иноуэ Киёси, Оконоги Синдзабуро, Судзуки Сёси: «Бесчеловеческие бомбарди­ровки американцев не пощадили ни жилищ, ни больниц, ни школ. Пятьдесят процентов домов в Токио, Осака и других крупных го­родах были разрушены до основания. Многие мелкие города, ко­торые не имели никаких военных объектов, были уничтожены почти целиком. Всего в стране в результате этих бомбардировок было сожжено и разрушено 2 миллиона 280 тысяч домов. Только 10 марта 1945 года во время ночного налета на восточную часть Токио погибло более 100 тысяч человек. Те, кто видел забитые трупами дороги, вздувшуюся от мертвых тел реку Сумида-гава, никогда не забудет этой ночи».

А Хиросима? А Нагасаки? Разве там погибли одни лишь де­моны зла? Возмездие обрушилось совсем не на того, кто был ви­новат: на детей, женщин, стариков, рабочих, служащих, учите­лей, врачей, кулинаров – они за что должны были расплачивать­ся? Разве они посылали авианосцы к Перл-Харбору? Неужто их боль, кровь, слезы, душевные муки кому-то облегчили собствен­ное страдание? Теперь пусть почувствуют вкус собственных слез? Пусть дети и женщины Германии плачут, как исходили слезами мы и наши матери в России, на Украине, в Белоруссии?.. Кровь за кровь, смерть за смерть, вашим детям за наших детей? В Тихооке­анской войне погибло 3 миллиона 150 тысяч японцев – неужто на каждом из них клеймо военного преступника?

Но то были еще не все жертвы. После войны в Микронезии американцы судили военных преступников. 31 марта 1949 года по решению американского суда повесили военного врача Уэму­ру. Он умерщвлял американских военнопленных. Дома ждали его жена и пятеро ребятишек. Перед казнью он написал письмо жене и стихи детям. Вот строки из него: «Ёсиэ, я горячо люблю тебя, я горячо люблю старенькую маму, я горячо люблю наших малы­шей. Ёсиэ, много лет ты была мне ласковой женой, мудрой мате­рью, ты столько сделала для меня! Пройдет время, наступит день, и мы, Ёсиэ, улыбаясь, скажем нашим пятерым детишкам: «Отве­чая за своих подчиненных, ваш отец принял смерть».

Из письма встает облик прекрасного сына, мужа, отца, глубоко порядочного человека. Однако этот порядочный человек (я в этом нисколько не сомневаюсь и поэтому слова не беру в кавычки) при­ложил руку к умерщвлению американских военнопленных, кото­рые оказались обузой для осажденного гарнизона. Пусть делал он по приказу, а все-таки делал, умерщвлял! Уэмура признал свою вину и пошел на виселицу. Неужто опять, вопреки всему, совме­стились гений и злодейство, порядочность и бесчеловечность?

Я помню, как в начале лета сорок третьего года к нам в хату пришел Ганс, немецкий военный летчик. Не знаю, что связыва­ло его с нашей семьей. Но изредка он бывал у нас, рассказывал о себе, показывал, доставая из внутреннего кармана, фотокарточку, где были сняты женщина и две девочки. Девочки походили на ан­гелочков, даже не верилось, что такие могут быть в жизни.

На этот раз летчик был бледен, невесел. Мать спросила его:

– Что с тобой, Ганс? Ты так давно к нам не заходил.

– Летал бомбить, матка. Ваши сбили меня, долго лежал в го­спитале.

И он стал рассказывать, мешая русские слова с немецкими, как самолет загорелся, как в пламени и дыму он выбирался из кабины, как истекал кровью. И наша мама, у которой летом сорок перво­го гестаповцы арестовали мужа, нашего отца, у которой сын, наш старший брат, воевал где-то, у которой зятья были на фронте, и мы даже не знали, живы ли они все, наша мама сказала:

– Хорошо, что хоть не убили тебя.

И мы все пожалели Ганса и никак не могли представить его на­шим врагом.

Мать спрашивала Ганса:

– Зачем же ты летаешь? Не летал бы. Другой бы не полетел, третий, глядишь, и войны бы не было.

– Нельзя, матка. Посылают.

– Ну уж если полетел, так сбросил бы бомбы в поле, где ниче­го нет.

– Я не один летаю. Я должен хорошо бомбить, иначе меня рас­стреляют.

Диалог этот не придуман задним числом. Напротив, каждый из нас, кто жил в оккупации, может вспомнить тысячи подобных. Для нас тогда было великой тайной (многое мне непонятно по сей день), как это так выходит, что человек, который не хочет воевать, вынужден идти на войну и там убивать, становиться при этом про­фессионалом? Как это получается, что Ганс и Уэмура, будучи каж­дый в отдельности хорошим человеком, попав в водоворот войны, совместно с другими стали убийцами, преступниками?

На страдания нас обрекают правители, которым мы чаще все­го одобрительно рукоплещем. Они тайно, скрыто от народа снача­ла хорошо отлаживают, потом запускают механизм войны. А да­лее этот механизм заставляет принимать законы о всеобщей моби­лизации, о расстреле непокорных, о скудных пайках, об ограбле­нии чужих и своих народов, диктует людям линию поведения. На страницах «Войны и мира» Л. Н. Толстой писал: «Началась вой­на, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга бесчисленное количество злодеяний, обманов, из­мен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, гра­бежей, поджогов, убийств, которых в целые века не соберет лето­пись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершившие их, не смотрели как на преступления».

Логика войны мобилизует весь арсенал идеологических средств: в песнях и стихах славят героев, клеймят позором трусов и от каждого требуют исполнить свой долг.

Мы наивно думаем, что там, наверху, сидят и отдают приказы именно те люди, которые знают, как нам надо жить.

Лишь потом, после кораблекрушений, к нам приходит горькое разочарование. Оказывается, у тех, кто затевал войну, человече­ских пороков, корыстных устремлений неизмеримо больше, чем у тех, кого они посылали на поле битвы.

Один из персонажей повести «Реквием» японской писательни­цы Судзуки Го рассуждает: «...Для обыкновенного человека война нечто вроде бури. Она налетает независимо от нашей воли, разно­сит в щепки всю нашу жизнь и в один прекрасный день уносится прочь. И хотя каждый из нас, отдельных представителей народа, так или иначе участвует в войне, начинаем ее и кончаем не мы».

Простым людям остаются ожидания и слезы. Ждали мы своего отца всю войну, ждали даже после того, как мать вызвали в районный центр и официально сообщили, что он был расстрелян геста­повцами еще в октябре сорок первого. Подобно нам, ждали мил­лионы наших вдов и сирот. А там, дома, ждали Ганса, Уэмуру.

В древнем японском плаче говорится:

И отец, и мать,

И жена, и дети там

Верно ждут, когда придет,

Неотступно глядя вдаль…

Вот она, печаль людей!

Печаль эту в конце концов утешили в семье Судзуки Хидео. Военная коллегия Верховного суда СССР 15 июня 1953 года опре­делила досрочно освободить его «от дальнейшего отбывания на­казания». 27 ноября он был освобожден, а 4 декабря отбыл из На­ходки в Японию. В апреле 1955 года уехал на родину Хасимото Сумиеси. К концу того же года большая семья дождалась Курияму Китидзаемон. В начале марта 1956 года был репатриирован Ми­тинака Тадао. Через десять лет после суда родные увидели дома Муфинэ Эцуро.