Чтение онлайн

А где-то по-прежнему ждут и плачут. Плачут одинаково коре­янки, японки, немки, русские женщины и дети. Погибшие и каз­ненные им оставили боль за свои раны и грехи.

Путь жизни мгновенен, а путы

Страдания вечны. –

так сказал когда-то Каннами Киёцугу.

Страдания остаются живым.

Чем дальше уходят события Второй мировой войны, тем жарче вокруг них разгораются споры. Теоретики и статисты оперируют гигантскими цифрами, которые затмевают маленького человека с его трепетным сердцем. Что там двадцать семь корейцев на фоне миллионных потерь?

Что ж, умом я понимаю, что двадцать семь миллионов чело­век бывшего Советского Союза, убитых, расстрелянных, погиб­ших в плену, сгоревших в танках и самолетах, печах крематори­ев, утонувших вместе с кораблями, взорвавшихся на минах, рас­терзанных собаками, умерших на госпитальных койках, павших смертью храбрых в кровавых атаках, – это море человеческих бед­ствий. По сравнению с ним смерть моего отца – микроскопиче­ская доля. К тому же он не совершал никаких героических дея­ний, даже не сделал попытки убежать, когда его забирали гестаповцы. Ему было без малого шестьдесят, никакой угрозы фашист­скому режиму он представлять не мог. Но его арестовали, посади­ли в тюрьму, потом расстреляли. Может, за то, что он был участ­ником Великой Октябрьской социалистической революции; воз­можно, в порядке выполнения гитлеровского плана по уничтоже­нию славянских народов.

Так вот: когда говорят о многомиллионных жертвах, я вспоми­наю прежде всего вот эту самую «малость» – родного отца. Сам теперь, превзойдя его тогдашний возраст, я с потаенной сердечной болью думаю, что под дулами вскинутых винтовок он думал обо мне, потому что я был самым младшим его ребенком. Он не раз го­ворил окружающим, поглаживая мою голову:

– Вырастить, выучить бы, тогда и помирать можно…

Я вспоминаю зарезанного карателями старика Ивана Степано­вича, бабушку Матрену, сгоревшую в собственной хате, нашего соседа-однофамильца Сергея, погибшего в звании капитана ар­тиллерии. Сергей перед войной спас меня во время ледохода, ког­да старое набухшее пальтишко задержало меня всего на минуту среди трущихся льдин.

Неужто кто-то посмеет упрекнуть меня в этом?

У каждого в той войне свой погибший отец или брат, сын, свое страдание, свои муки. Убитые в Мидзухо ведь тоже были для кого-то родными. Давайте примерим на себя чужую боль, и мы тогда не станем рассуждать, с какой цифры начинать отсчет пе­чальных жертв.

Работая над этой книгой, я слышал не раз пожелание о том, чтобы установить памятник жертвам той трагедии. Но где – в глу­хих распадках?

Выручил старожил Пожарского Михаил Федорович Рыбачук, определивший без раздумий:

– За мостом через речку Окуловку высится холм. С него видна долина реки Лютоги, распадок между хребтами, где когда-то на­ходилось поселение Урасима. К холму есть два подъезда с трассы, соединяющей западное побережье с областным центром. Надо там лишь планировку сделать.

Тогда еще существовал совхоз «Чаплановский», и старанием его специалистов, механизаторов, водителей необходимые работы были произведены. Завезена даже плодородная почва. 12 мая 1992 года туда доставили саженцы, приехали люди из Пятиречья, Ча­планово, Пожарского, и мы принялись за работу. Трудились юные школьники, имевшие смутное представление о причинах траге­дии, пожилые корейцы, помнившие в деталях жизнь при японцах, рядом оказались русские, украинцы, даже японец, представляв­ший телекомпанию Эн-эйч-кэй. Мы тогда высказали простую и ясную мысль: спасение человечества в дружбе людей, в их сози­дательном труде на общее благо.

Было решено: как только установят тут памятник, мы посадим возле него три дерева: корейскую сосну, японскую сакуру и рус­скую березу – любимые деревья трех народов. Пусть по весне цве­тет сакура, летом красуется белоствольная береза и вечно зелене­ет сосна.

Выдающийся ученый и поэт средневековой Кореи Сон Сам­мун сказал:

Если спросишь, кем я стану

После смерти, – я отвечу:

Над вершиною Пэнлая

Стану я сосной высокой.

Пусть замрет весь мир под снегом,

Зеленеть один я буду.

Письмена на сердце

Набежала волна

и отхлынула в море, стирая

письмена на песке, –

кто сотрет письмена печали

в безутешном скорбящем сердце?

Ёсии Исаму (1886–1960)

2 сентября 1945 года правительство Японии подписало акт о безоговорочной капитуляции. Южный Сахалин и Курильские острова отошли к Советскому Союзу. Победа – это трудная ноша. Победители брали на себя ответственность за охрану освобож­денных территорий, производственных объектов, за жизнь и здо­ровье мирных граждан Японии, а также пленных, которых тре­бовалось обеспечивать в соответствии с нормами, установлен­ными Советским правительством. В этом отношении командо­вание 2-го Дальневосточного фронта и Гражданское управление 112

Южного Сахалина проделали огромную работу, в частности, су­ровыми мерами пресекали попытки насильственных действий в отношении японцев. Японское население подлежало репатриа­ции, и советских людей призвали заселить новые земли. Десятки тысяч переселенцев и вербованных поехали на южный Сахалин. Прежние еще не убыли – новые прибыли, и история поставила ин­тереснейший эксперимент: тем и другим пришлось соседствовать и сотрудничать некоторое время.

Дипломатия на бытовом уровне

Было время, когда наши «корабли мира» часто навещали юж­ных соседей. Мне однажды рассказали про одну из таких поез­док. Встретили сахалинцев хорошо, были улыбки, цветы, рукопо­жатия, приветственные речи и застолья.

Приготовили хозяева и сюрприз, какого гости не ожидали. По­жилые японки пришли с необыкновенными реликвиями: они по­вязали головы красными косынками и развернули почетные гра­моты. Грамоты отпечатаны были на простой бумаге, единствен­ным украшением на них являлся портрет Сталина в обрамлении знамен. Японки рассказали, что наградили их за успехи в соци­алистическом соревновании по выполнению плановых заданий первой послевоенной пятилетки. И они, подданные Японии, внес­ли свой посильный вклад в выполнение советских планов, справ­ляясь со своими личными обязательствами досрочно. Работать они пошли ради чашки рису и были ошеломлены, когда на собра­нии им вручили эти грамоты, косынки и денежные премии. Та­кое внимание руководства и обрадовало, и напугало их. Обрадо­вала высокая оценка их труда, а напугал возможный гнев русских товарок, которые таких успехов не добились, поскольку не обла­дали должными навыками. Но все обошлось, работницы не оби­делись, а подружились, даже ходили друг к другу в гости, угоща­лись, песни пели. С той поры косынки и грамоты они берегут как самую дорогую память о молодых годах, переполненных бурны­ми событиями.

Сахалинцы с улыбкой смущения слушали откровения пожи­лых японок. О событиях того времени они имели весьма смут­ное представление. А ведь в истории нашего островного края од­нажды сложились уникальные обстоятельства, когда довольно продолжительное время – от полутора до двух с половиной лет – жили бок о бок с японцами граждане Советского Союза. Бок о бок – не образное выражение, его следует понимать буквально. Люди, приезжавшие по оргнабору и переселению, селились не только по соседству, а нередко под одной крышей, поскольку свободного жилья не имелось. Староста приводил прибывших в японскую се­мью, там потеснялись, освобождая часть комнат. У хозяина была большая семья, у нашего два–три сорванца, а дальше отношения складывались так, как подсказывал уровень человеческой культу­ры и понятие о правилах людского общежития.

Конечно, для японцев наш приезд был нашествием. Но они уже знали, что им предстоит покинуть обжитые места и вернуться в метрополию. Понимали они, что такие вопросы решались в са­мых верхах, и в отношении русских проявляли терпимость и такт.

Равно и большинство советских людей не ударили лицом в грязь. На уровне бытовом, производственном, повседневном и в силу этого самом сложном, где конфликт можно было раздуть из-за сущего пустяка, между нами и японцами сложились отно­шения взаимопонимания и добрососедства. Над формированием этих отношений трудились не дипломаты и политики, а рыбаки, крестьяне, учителя, железнодорожники, лесорубы, шахтеры, ра­ботники бумажной промышленности, домохозяйки, и они суме­ли без высокого штиля, заурядной бытовой прозой «написать» та­кие страницы, которые способны подняться до самых великих че­ловеческих памятников. Здесь, на Южном Сахалине, где на вре­мя сошлись два потока, две идеологии, две культуры, две расы, два народа, находившиеся полстолетия в состоянии скрытой и яв­ной вражды, трижды вовлеченные в тяжелые военные столкнове­ния, здесь эти народы сумели достойно построить свою совмест­ную жизнь.