Чтение онлайн

Поведение японцев можно объяснить просто: они были запу­ганы массой советских войск, дислоцированных на Сахалине. Что ж, силой можно добиться покорности, послушания, подобостраст­ной улыбки, низкого поклона, даже желания услужить. Но масса фактов свидетельствует о естественных мотивах человеколюбия. Шофер из поселка Яблочный, веселый здоровяк, рассказал, как его, безнадежно больного ребенка, выходила пожилая японка. По воспоминаниям его родителей, в течение двух недель она не отхо­дила от его постели, лечила травами, снадобьями, рискуя, в случае 114

если он умрет, вызвать не только гнев родителей, но и карающий меч властей. Об услуге ее никто не просил, она добровольно заня­ла место лекаря, ночной сиделки, родной матери, пришедшей в от­чаяние от бессилия сельской фельдшерицы и отсутствия лекарств.

Японка вырвала простуженное ослабленное тельце из цеп­ких лап смерти, а робкую попытку родителей оплатить лечение в какой-либо форме сочла для себя оскорбительной. Разве можно тут усомниться в человеческой доброте?

В Корсаковском районе на 1 марта 1946 года проживало: япон­цев – 14 250 человек; корейцев – 3 000 человек; русских старопо­селенцев – 197 человек; вновь прибывших русских – 1 264 челове­ка, украинцев – 87 человек, белорусов – 31 человек, евреев – 18, чу­вашей – 8, мордовцев – 8, татар – 20, поляков – 9, латышей – 2.

Из сообщения гражданского управления г. Отомари (Корсаков).

1 и 9 мая 1946 года были проведены митинги с участием япон­ского населения. Выступили представители японских рабочих и интеллигенции, их выступления переводились. 2 мая во всех шко­лах, русских и японских, состоялись утренники. В японских шко­лах были проведены беседы, которые переводились на японский язык. Прошли концерты детской художественной самодеятель­ности. В мае прошел районный смотр художественной самодея­тельности японцев. Первое место среди вокалистов занял работ­ник Сахалинторга Набухаро Тосидами. В районе дано два япон­ских концерта.

Из донесения замполита гражданского управления г. Маока (Холмск).

Деревня Футомата

В молодые годы я учительствовал в поселке Чапланово (быв­шая деревня Футомата), бывал в семьях первых переселенцев, за­писывал их воспоминания. Поддерживал с ними связь в последу­ющие десятилетия. Надеюсь, старые записи представят интерес для нынешнего читателя.

В деревню Футомата Ольга Васильевна Сулоева приехала с се­мьей летом сорок шестого. С тех пор много воды унесла река Лю­тога в Анивский залив. Ольга Васильевна овдовела, дети вырос­ли, нарожали ей внуков. Память ее не сохранила всего пережито­го за долгие годы, проведенные здесь безвыездно, но в ней осталась удивительная ясность ума, живость речи, здравость сужде­ний, приветливость к людям. О взаимоотношениях с японцами рассказывала охотно:

– Ничего плохого о них не скажу, врать не стану. Жили мы с ними меньше года, но жили хорошо, как добрые соседи, никогда не ссорились. Они нам молоко приносили, картошку, даже саха­ром угощали.

– По какой цене продавали?

– Не помню. Ни у нас денег не было, ни у них, по-моему, бес­платно давали. Видели, что ничего у нас нет, приехали мы в за­платанных портках, так они просто жалели нас. Скажу, что и они жили без роскоши, зато жизнь их была какой-то налаженной. Они многое сами для себя производили. Сахарную свеклу выращива­ли, да так много, что тут, на станции, у них целые бурты собира­ли. Свеклу увозили на сахарный завод в Тойохару, а взамен им по­ставляли жом и сахар. Разве кто на Сахалине знает теперь, что та­кое жом? Поди и слова такого не слыхивали. А японцы подмеши­вали его в корм скоту, поэтому у них коровы много молока дава­ли. Вообще, они о животных заботились: сена полно накашива­ли, корнеплодов вдоволь выращивали, сеяли рожь, пшеницу, яч­мень, много клиньев под овес отводили. Корму хватало и лоша­дям, и свиньям, и птице. У них тут и звероферма была, и сады обильные. Одно время я сторожила сад, когда он колхозным стал. В нем росли яблони, сливы, вишни, полно было малины и гумии. Одной клубники собирали столько, что не успевали в город кор­зинами вывозить.

– Где же тот сад?

– Где сад? Вы еще спросите, где мельница, где клевера, где ви­сячие мосты над речками. Извели все, уничтожили, раскурочили. Русскому Ивану ведь ничего не надо. Начальники вместо того что­бы с умом руководить колхозами, приезжали стращать нас. Ско­ро, мол, начнется выселение японцев, так вы не ходите по одному, проявляйте бдительность.

– Ну и что же, были случаи нападения на наших людей?

– Никаких случаев не было, слыхом ни о чем не слыхивали. Хо­дила я одна повсюду: и на речку, и на сенокос, и на дальние огоро­ды. Никого не боялась, никто меня пальцем не тронул. Если япо­нец или японка встретятся, так раскланяются. С некоторыми се­мьями даже подружились, встречались, разговаривали. Они не­множко по-нашему говорили, мы маленько по-японски, ничего, понимали друг дружку, потому что говорили о понятном – о зем­ле, урожаях, о скотине. Хорошие люди были, так же, как мы, гор­батились с утра до ночи, детишек растили. Честные были, никогда никого не обманывали, чужого не возьмут, даже если само в руки плыло. Уже перед самым их отъездом понес мой муж, царство ему небесное, мешок овса на мельницу. Японец приходит через день и говорит: «Вася-сан, забери овес назад. Я его отшелушил, а раздро­бить не успею. Завтра мы уезжаем, так вдруг куда мешок пропа­дет». На другой день погрузились они с узелками в вагоны. Пош­ли мы провожать, попрощались по-хорошему. Они нам кланялись низко, руки пожимали. Мужчины махали нам, спрашивали: «Ма­дама, можно мы потом приедем, как разрешат?» Приезжайте, от­вечаем, места всем хватит, веселее жить будем. Детей наших, как вырастут, переженим. Смеются они, а у некоторых слезы на гла­зах. Еще бы! Здесь они оставляли дома, дворы, животину, огоро­ды, возделанные их руками. Только не мы же виноваты в тех сле­зах…

Подписка на заем 4-й пятилетки проходит на высоком уровне. По городу Маока из 1 650 русских на заем подписались 1 378 чело­век, из 3 750 японцев подписались 3 160.

Южно-Сахалинская область в первой декаде мая подписку вы­полнила на 172 процента. Управляющий заводом Тобудь Хонто­ского района Киокай Ивая 5 мая 1946 года подписался на 10 ты­сяч рублей и тут же внес их наличными.

Из доклада начальника политотдела Гражданского управления П. Богачева.

За лучшую работу в сельском хозяйстве сельским старостам и крестьянским хозяйствам, обеспечившим полное и качествен­ное выполнение планов сельхозработ, постановлением военного совета ДВО выделены премиальные фонды: карманных часов – 10 штук; резиновых сапог – 50 пар; гвоздей – 500 кг; табаку – 50 кг; керосина – 1 500 кг.

Из доклада начальника политотдела Гражданского управления П. Богачева.

В том же переселенческом эшелоне, в котором ехали Сулое­вы, прибыл в деревню Футомата и тракторист Николай Андрее­вич Травин. Теперь в Чапланово многие носят его фамилию. Дав­но упокоилась мать-героиня Мария Васильевна Травина, ушел в мир иной и сам глава рода, живут тут их дети, внуки и правнуки. Дети стали механизаторами, водителями, работали в совхозе, чем теперь занимаются – не знаю.

Интересен был взгляд Николая Андреевича на жизнь японской общины.

– Больше всего мне нравился порядок, какой был у них. Жили они небольшими хуторами, на хуторе был малый староста, а в центре деревни находился большой староста. Случись что-нибудь – в один миг поднимут людей, чтобы спастись от наводнения, по­жара или еще какой беды. Случилось с человеком несчастье – ста­роста тут как тут. Как раз такой случай произошел в ноябре сорок шестого года, на второй день праздника. Двое наших односель­чан подвыпили хорошенько, да и решили сдуру грабануть япон­ца, что жил на отшибе. Завалились к нему, тряхнули: «Дай сакэ! Дай денег!» Сакэ у него не нашлось, денег он не дал, скорее все­го их у него не имелось, так они его избили и прихватили кое-что из утвари, чтобы пропить. Избитый японец пожаловался малому старосте, тот – на лошадь да в центр деревни к большому ста­росте, большой староста – к военным. Наши – вооруженных па­трулей навстречу грабителям, за штаны их да в конверт, по четы­ре года припечатали… Зато и слушали старосту, скажет он сло­во – закон! Поэтому ни воровства, ни хулиганства у них не было. Случалось, поцапаются два соседа из-за чего-нибудь, так любой старик на них прикрикнет, они отвесят ему поклон и разбегутся. Вечером выпьют мировую – по чашечке сакэ и с утра спешат по­мочь друг другу.

Сорок шестой год мы кое-как пережили, а с весны сорок седь­мого стали работать на их полях. Они уже знали, что уедут, по­этому землю не обрабатывали, но нам помогали. Не мог япон­ский крестьянин сидеть без дела! Подружился я с одним японцем, звали его Таниока, был он примерно одних лет со мною. Он дал мне свою лошадь, инвентарь, помог вспахать и засеять два клина. Раньше мы сеяли из лукошка, потом бороновали. Таниока научил сеять через трубку. У них специально изготавливались такие труб­ки, через которые зерно высеивается равномерно. Трубку эту при­крепляют к поясу, в емкость наподобие воронки засыпают зерно и таким образом засевают поле. Всходы получаются ровные, кусти­стые. Таниока перед отъездом предложил мне: «Бери моя ума (ло­шадь), она хоть и молодая, но умная, хорошо работать будет». Ло­шади у японцев были крупные, сильные. На батях – это такие спе­циальные сани для вывозки древесины – мы вывозили по двенад­цать кубов. В те годы машина брала в два раза меньше, в бездоро­жье не годилась, а японский битюг прёт поклажу, только посапы­вает. Таниока думал, что хозяйствуем мы каждый сам по себе, и отдал мне свою лошадь. Только у нас к тому богатству отнеслись плохо. В какой-то год сено не заготовил колхоз, перегнали лоша­дей к мысу Крильон, там они бродили почти год, пока не пропали.

Жили мы с японцами хорошо, делились всем, что имели. Они носили нам молоко, картошку, капусту, а мы взамен давали то, что перепадало нам по линии государственного снабжения: консервы, полотно, табак. Конечно, находились среди нас такие, что прино­шения японцев принимали как дань. Им сразу дали от ворот по­ворот. Жена Таниоки говорила моей: «Маруся, тебе дам молока и все, что есть, потому что ты не жадная, хотя у тебя детей много. А вот той мадаме не дам, потому что она жадная». Не особенно чем могли мы отблагодарить, но они ценили не то, сколько ты дал, а то, что готов поделиться последним.