Чтение онлайн

— Надолго? — голос был скрипучим, лишённым интонаций.

— Пока не подыщу постоянное жильё.

— Паспорт.

Я протянула ей сложенный лист с печатями. Она развернула его не читая, а как бы нюхая бумагу, скользнула взглядом по штампам. В уголке её глаза дрогнуло — печати были подлинные, благородные.

— Вдова. Место есть. Третий этаж, комната седьмая. Окно во двор. Тише. Завтрак в столовой с семи до девяти. Ужин — за отдельную плату, нужно заказывать с утра. Правила: не шуметь после десяти, не приводить гостей, не пользоваться свечами без стеклянного колпака. Домашних животных — не держим.

Её взгляд, холодный и подозрительный, упал на глиняный горшок в моих руках.

— Это не животное, — поспешно сказала я, прижимая горшок к груди. — Это… ботаническая коллекция моего покойного мужа. Абсолютно безопасные, декоративные растения. Цветы.

В этот момент «просто кусачий», будто оскорбившись словом «декоративный», издал тихий, но отчётливо угрожающий щелчок, похожий на сжатие капкана.

Фрау Бекер нахмурилась, и морщины на её лбу сложились в подобие штормовой карты.

— Чтобы не пахло. Не шумело. И не кусалось, — отчеканила она. — Иначе — вон. Без разговоров.

Я закивала, чувствуя себя вновь неловкой девицей, и, волоча самый тяжёлый сундук, поплелась за ней по узкой, до блеска вымытой лестнице, пахнущей щелочным мылом и старостью. Комната седьмая оказалась крошечной, почти кельей: узкая железная кровать с тощим тюфяком, комод с отбитой фанерой, жестяной умывальник с кувшином, простой деревянный стул и столик с кривой ножкой. Единственное окно, действительно, выходило в узкий, глубокий, как колодец, дворик, где на протянутых верёвках трепалось на ветру выстиранное бельё — простыни, рубахи, детские пелёнки. После высоких светлых залов родового замка — это была каменная норка. Но это была моя норка. Мой первый, добытый собственными силами и деньгами, угол в этом чужом, всепоглощающем чреве мира.

Я швырнула вещи на пол, плюхнулась на кровать, пружины жалобно заскрипели, и меня накрыло. Я зарыдала. Не изящно, не тихо, а громко, истерично, захлёбываясь слезами и соплями. Это были слёзы не горя, а тотального переизбытка. От усталости, въевшейся в кости. От страха, холодной змейкой обвивающего горло. От оглушающего одиночества посьмиллионного города. От грохота, пробивавшегося даже сюда, в колодец двора — низкого, неумолчного гула, похожего на дыхание спящего дракона. От осознания, что я отрезана от всего прошлого, и впереди — только туман неизвестности. Что я здесь одна. Совершенно одна, если не считать трёх зубастых, щёлкающих обрубков в обычном цветочном горшке.

Я проплакала, наверное, полчаса, пока не высохли все слёзы и не осталась только пустая, ноющая оболочка. Потом устало, грубо вытерла лицо ладонями и посмотрела на своих немых свидетелей. Они стояли на кривом столике, три странных ростка, застывшие в таинственной, ботанической медитации. Листок той самой, «медовой» герани был повёрнут ко мне, будто глаз.

— Ну что, друзья мои нелицеприятные, — прошептала я хриплым от слёз голосом. — Приехали. Столица Трейнделя. Город, где, как пишут в газетах, улицы вымощены золотыми возможностями. Где же они, а? В этом железном грохоте? В этом углекислом смраде? В этой конуре за три марки в неделю? Где наше счастье?

Растение не ответило. Оно лишь медленно, плавно качнуло своим единственным бархатным листочком, словно говоря: «Успокойся». Или: «Всё впереди». Или самое простое: «Выспись, идиотка, завтра будет новый день».

Я вздохнула, встала, и кости затрещали. Подошла к окну. Из щели двора был виден лишь узкий, вытянутый лоскут неба, уже подернутый вечерней, лиловой дымкой. Где-то высоко над крышами проплыл, поблёскивая огнями, вагончик воздушной дороги. Даже сюда, на дно каменного ущелья, долетал вечный, низкочастотный гул порта — биение сердца города. Где-то там, за этими стенами, кипела та самая жизнь — беспощадная, блестящая, полная азарта, денег, предательства и головокружительных взлётов. Мне предстояло вклиниться в неё. Найти своё место. Не на пиру сильных мира сего, а где-то в тенях, на обочине, своё крошечное, тёплое, безопасное место.

Первым делом — работа. Вдова с небольшим капиталом могла протянуть здесь несколько месяцев, экономя на всём. Но капитал таял, как весенний снег на раскалённой мостовой. Нужен был доход. Маленькая лавка? Слишком много хлопот и вопросов. Компаньонка к пожилой даме? Возможно. Только, умоляю, не в аристократический дом. Никаких дворцов, никаких интриг. Я с них сыта по горло.

Я повернулась от окна к своим сундукам, этим гробам прошлой жизни. Завтра. Завтра начнётся охота. Завтра я стану искать газеты с объявлениями, буду обходить конторы, учиться говорить на этом новом, быстром, пропитанном деловитостью языке Варнергора. А сегодня… Сегодня я позволю себе просто быть. Быть Алисией, чья спина ноет от дороги. Быть женщиной, которая боится, но не сдаётся. Быть никем в этом городе всех и вся. И чувствовать под тонкими подмётками башмаков не зеркальный паркет бальной залы, а прочные, стёртые тысячами ног половицы дешёвого пансиона в самом богатом и беспощадном городе мира. Это было страшно до дрожи в коленях. Но в глубине этого страха, как блеск алмаза в угольной пыли, мерцала крошечная, дикая, незнакомая мне доселе радость. Радость того, кто сам, добровольно, стоит на краю незнакомой пропасти, и в его власти — шагнуть.

Герань на столике издала тихий, но отчётливый щелчок. На сей раз он звучал не угрозой и не предупреждением, а почти… ободряюще.

Первая неделя в Варнергоре прошла в тумане. Туман этот состоял из угольной пыли, морских брызг и бесконечных, выматывающих душу поисков. Поисков жилья.

Я быстро поняла, что комната в пансионе фрау Бекер — это временное пристанище, но никак не дом. Слишком тонкие стены, слишком любопытные взгляды постояльцев за общим завтраком, слишком въедливый запах капусты, который, казалось, пропитал даже мои зубастые растения. Герань капусту невзлюбила. Тот, что с полынью, при каждом появлении этого запаха начинал нервно щёлкать и выпускать горьковатый дымок. Приходилось проветривать комнату даже ночью, рискуя простудиться.

— Нам нужно своё место, — сказала я им как-то вечером, разворачивая на кровати кипу газет с объявлениями. — Тихое. Уединённое. И желательно с кухней, где я смогу готовить вам мясо, не вызывая подозрений, что я тайно кормлю крокодилов.

Тот, что с мёдом, одобрительно качнул листком. «Просто кусачий» безучастно жевал уголок газеты. Пришлось отобрать.

Газеты пестрели предложениями. Снять комнату, снять этаж, снять квартиру. Но цены! Я, наивная провинциальная графиня, полагала, что моих скромных сбережений хватит надолго. В Варнергоре они таяли, как масло на раскалённой сковородке. Меблированные комнаты в приличных районах стоили безумных денег, а в дешёвых кварталах, куда меня заносили мои рекогносцировки, пахло не только капустой, но и чем похуже — например, дешёвым опиумом и отчаянием.

Я обошла, наверное, десяток адресов. Один раз меня чуть не обокрали прямо в подворотне (спасла герань, выпустившая тот самый полынный запах, от которого вор попятился и перекрестился). В другой раз предложенная комната оказалась без окна, с клопами и предыдущим жильцом, который, кажется, всё ещё там обитал в виде скелета в шкафу. Я бежала оттуда, сжимая горшок, и молилась всем богам, которых знала.

Отчаяние нарастало. Может, вернуться? Нет, назад дороги нет. Там — позор, там — вечное напоминание, там — Лирейн с её сладкой улыбкой, восседающая в моём будущем доме. Я скорее буду ночевать на набережной под мостом, чем вернусь.

И вот, когда я уже была готова рассматривать варианты с переоборудованием большой конюшни, судьба (или зубастая герань) подкинула мне новый вариант.

Это было в маленькой кофейне на окраине портового района, куда я забрела погреться и выпить хоть что-то горячее. За соседним столиком двое мужчин — судя по виду, маклеры по недвижимости — обсуждали свои дела. Я невольно прислушалась: уши у меня всегда были острыми, а после предательства Лирейн я научилась слушать даже шёпот за стеной.