Трон Цезаря
Шрифт:
Среди толпы я заметил Цицерона. Тирон стоял рядом с ним, держа в руках восковую табличку и стилос. Пока остальные разворачивались и проносились мимо них к выходу, они оба замерли, словно окаменев. На лице Тирона я увидел выражение потрясения. На лице Цицерона я увидел кое-что ещё. Он был удивлён, да…
но и в восторге. Другого слова не подобрать. Он выглядел как мужчина, у которого жена только что родила, или как политик, только что победивший на выборах. Он открыл рот и издал несколько резких, нервных смешков. Он дрожал и покачивался. У него кружилась голова от радости.
Я снова посмотрел на помост. Кассий шагнул вперёд и неловко ударил Цезаря, порезав ему щёку. Из раны хлынула кровь. Цезарь поморщился и отшатнулся.
Затем я увидел Децима. Он цеплялся за Цезаря на каждом шагу по пути к золотому трону. Где он был, когда началась резня? Неважно, он был рядом. Неужели ему уже слишком поздно положить конец резне? Сможет ли Цезарь выжить, и этот момент станет ещё одним свидетельством его божественной удачи?
Если кто-то и может спасти Цезаря, подумал я, то это наверняка будет Децим.
Затем я увидел кинжал в руке Децима. Он рванулся вперёд и вонзил его в рёбра Цезаря, отбросив его назад так, что Цезарь врезался в золотой трон и опрокинул его.
Цинна был так же потрясён, как и я. Он схватил меня за руку и ахнул.
Цезарь пошатнулся в сторону. Он налетел на постамент статуи Помпея. Он прислонился к нему, едва удерживаясь на ногах. Сенаторы один за другим бросались на него, чтобы нанести неглубокие удары. Они были словно люди, которые по очереди доказывают свою преданность какому-то делу, а затем отступают, давая возможность другому сделать то же самое. Да, я тоже заколю Цезаря! И я! И я! И я!
Последним был Брут. Он стоял в стороне. Одна его рука кровоточила, очевидно, от непреднамеренного укола.
Он получил удар в суматохе. Кассий, стоявший рядом, искоса посмотрел на него и стиснул зубы. «Сделай это!» — прошептал он.
Брут сжал кинжал и шагнул к Цезарю.
Цезарь наклонил голову и прищурился. Он покачал головой. «Только не ты!» — простонал он. «Только не ты, мой мальчик…»
Не останавливаясь, глядя Цезарю в глаза, Брут нанес сильный удар, вонзив кинжал Цезарю в пах.
Когда Брут вынул кинжал, Цезарь сполз вниз, прижавшись спиной к пьедесталу и широко расставив ноги. Тога была размотана и разорвана в клочья. Набедренная повязка под ней была так свободна, что едва прикрывала гениталии. Рот пузырился от крови, стекавшей по подбородку. Цезарь опустил взгляд на себя. Он неловко схватил правой рукой складку тоги и попытался прикрыться. Возможно, он пытался остановить кровотечение из раны в паху, нанесённой Брутом, из которой хлынула кровь.
Глаза Цезаря закатились. Руки его упали по бокам. Тело сгорбилось. Левая рука, всё ещё сжимавшая записку, переданную ему Артемидором, разжалась, и маленький свиток скатился на пол.
«Юпитер, помоги нам», — простонал Цинна. «Он мёртв!»
Окружавшие Цезаря убийцы отступили на шаг.
Они смотрели на дело рук своих. Одни выглядели потрясёнными, другие – ликовавшими.
«Мы сделали это», — сказал Кассий. «Мы действительно сделали это».
Брут поднял оба кулака в воздух: один был окровавлен, а в другом сжимал окровавленный кинжал. «Тиран мёртв!» — крикнул он. «Да здравствует Республика!»
Другие присоединились к крику: «Да здравствует Республика!»
Они кричали в пустой зал. Ещё до смерти Цезаря отступление их коллег-сенаторов превратилось в паническое бегство. Ни один зал не освобождался от такого количества людей за столь короткое время. Вот вам и стойкость римского сената! Верные Цезарю люди боялись, что умрут следующими. Люди, сочувствующие…
Убийцы тоже бежали, будучи безоружными и не имея ни малейшего представления о том, что может произойти. Даже Цицерон исчез.
Брут выглядел разочарованным, словно человек, собирающийся произнести речь, но внезапно оказавшийся без слушателей. «Куда, чёрт возьми, они все подевались?» — пробормотал он.
«Трусы и подхалимы, все до единого», — сказал Децим. «У них храбрость рабов».
«Не беда, мы доложим свои аргументы народу прямо под открытым небом», — сказал Кассий. «Граждане Рима возрадуются, ведь диктатор мёртв. Они примут дар освобождения с распростёртыми объятиями. Запомните мои слова: Лепид и остальные приспешники Цезаря станут кроткими, как ягнята, увидев настроение горожан. Берегитесь, не то они попытаются приписать себе смерть тирана!»
Я видел, как Гай Каска пристально посмотрел на Цинну, а затем на меня. «А как насчёт этих двоих?» — спросил он.
«Возможно, нам стоит убить и их», — сказал его брат.
«И Антоний. Не забудь Антония!» — сказал Симбер.
«Мы уже это обсуждали», — резко ответил Кассий. «Мы не убьём Антония или кого-либо ещё, если только они не дадут нам веского повода». Он искоса взглянул на Цинну. «Мы определённо не собираемся убивать величайшего поэта Рима, не говоря уже о его рабской преданности диктатору».
«А что насчёт другого?» — спросил Симбер. «Выскочка в тоге?»
Брут шагнул ко мне. «Это, конечно, заманчиво. Хочешь узнать секрет, Искатель? Я долго колебался, прежде чем решиться связать свою судьбу с этими храбрецами. Я разрывался на части. Я мучился в нерешительности. Хочешь знать, что меня подтолкнуло к такому решению? Я думал, что Цезарь собирается назначить таких, как ты, в Сенат. Галлы и этрусские прорицатели были достаточно плохи, но Гордиан Искатель, сенатор Рима, — это была последняя капля! Что ж, можешь снять эту тогу и оставить её здесь. Теперь тебе никогда не стать сенатором».
Я глубоко вздохнул. Выпрямил спину, ощутив тяжесть тоги на плечах. Вместо того чтобы отступить, я ступил на возвышение. Проходя мимо, я встретился взглядом с Брутом и направился к пьедесталу, где лежало тело Цезаря.
Я взглянул на статую Помпея. Как же величественно выглядел Великий – величественная поза, высоко поднятый лоб, загадочная улыбка. Затем я взглянул на Цезаря. Как же он был безвкусен и безвкусен, как любой другой труп. Даже самое яркое пламя оставляет после себя лишь пепел.
Мухи уже нашли пятнышко крови рядом со свитком, выскользнувшим из пальцев Цезаря. Я опустился на колени, смахнул мух и поднял маленький свиток. Он был испачкан кровью. Никто не видел, как я его взял, а если и видел, то всем было всё равно.
Я вернулся к Цинне и взял его под руку. Мы начали долгий путь через зал к входу.
«Напиши об этом стихотворение!» — крикнул Цимбер. Рядом со мной Цинна вздрогнул и заплакал.
Когда мы наконец вышли на крыльцо здания Сената, я больше не мог ждать. Я развернул испачканный кровью пергамент.