Чтение онлайн

— Брось-ка шутки шутить, Иван Афанасьевич, лучше бы ноги мне помог растереть...

Медленно, убийственно медленно опускалось ружье, но оно опускалось, и Вадим Петрович, точно в кино, когда лицо актера берут крупным планом, увидал радостные, ставшие почти прозрачными глаза Ивана Афанасьевича. Неужели это он только что с ненавистью тряс его и грозился убить? Темная личность, этот Афанасьич... Но как мгновенно переменился.

— Вот так-то лучше, пообыгался малось. — Мишин был оживлен на редкость, таким его Чалков никогда не видел, насвистывал что-то и с видимым удовольствием растирал ноги и руки Вадима. Щедро лил на свою ладонь драгоценную жидкость из той самой чекушки, которую не распечатал на привале.

— Хлебни-ка, Петрович! Вот и пригодилась... Следом за Чалковым глотнул и сам, потом, аккуратно закупорив бутылку, спрятал в рюкзак.

И опять Чалков шагал по лыжне Ивана Афанасьевича, глядел в темную покачивающуюся спину.

«Может, за собрание мстил? Нет, должно, другое». Вадима мучил новый, только сейчас родившийся вопрос, но задать его Мишину он никак не решался. Колебался, подходил к делу издалека:

— Давно ли на драге, Иван Афанасьич?

— Лет десять.

— Я думал, дольше. А до того?

— Девять лет отсидел, от звонка до звонка, тут, неподалеку... Сам-то вятский...

Мишин говорил спокойно, размеренно, так же, как и ходил всегда — неторопливо. Чалкову слушать его было жутковато — но и тянуло, как притягивает иногда пропасть...

— Иные говорят, что судебная ошибка была, не виноваты, мол, а я так не скажу, Нет, не скажу...

«За что же?» — хотел спросить Вадим, но удержался, шел молча.

— Был грех. Порешил я в драке одного.

— Что...

Недавняя сцена в лесу была слишком свежа в памяти, чтобы техрук мог такое признание выслушать спокойно. Подозрительная, темная личность. Иван Афанасьевич понял, видно, состояние спутника и добавил тихо:

— А ты, Петрович, сердца на меня не держи. Я тебя, дурака, от смерти уберегал, для Варвары Иннокентьевны хранил...

— Для Варвары Иннокентьевны? — инженер опешил. Казалось, уж кто-кто, а Иван Афанасьевич не мог никак знать того, что и для самого Чалкова и Вари не определилось. Но неприятного осадка не было. Чалков, напротив, почему-то был даже доволен, что Мишин уверен в прочности их отношений с Варей. Губы его невольно растянулись в улыбку... Именно теперь Вадим постиг, что все уже определилось, — и даже не словами Ивана Афанасьевича, а чем-то в нем самом, что дышало и жило прежде, но только теперь стало осознанным, четким... Нельзя ему без Вари, вот что...

— Девка она золотая. С малолетства отцу-матери помощница. А уж баская-то... На приеме не просто рецепт сунет, нет, она слово ласковое скажет, а слово, оно тоже лечит. Ты уж ее, Петрович, не обижай...

— Зачем обижать? Я ж по-серьезному к ней.

— Это хорошо, ежели по-серьезному. Я так тебе скажу. Было что плохое в моей жизни — было и быльем поросло. А спасибо за то жинке моей. Конечно, выпиваю, да кто без греха... И не зря ты на меня на собрании бочку катил. Только без Пелагеи, может, и на свете бы меня не было... Или опять туда угодил бы, где Макар телят не гонял... После освобождения далеко не поехал, здесь же и остался. Поля приютила меня, комнату мне сдала. Сама-то уж вдовая была... Теперь век вместе будем доживать. Ни на шаг не отпущу... Барсуком жить нельзя. А Варя — хозяйка будет отменная... Хорошая жена — человеку опора. Ты слушай, слушай меня, знаю, что говорю... Так-то, сынок!

Вадим искренне подивился и обрадовался этому обращению. Окончательно очнувшись от дурмана, который накатил на него в лесу, техрук понял, что маленький этот, тщедушный даже на вид человек, старик почти, не только оказался сильнее и крепче, не только

жизнь спас ему, но заставил понять что-то очень важное. Что — сразу не скажешь...

— Петрович, хошь, по весне на глухариный ток свожу?

— Интересно поглядеть...

На следующий день с утра Вадим позвонил Варе, очень хотел увидеть, но в медпункте сказали, что она уехала в райздрав. Обидно. Однако Вадим самое главное для себя решил. Куда теперь торопиться? Вернется же Варя — и он скажет, он все скажет, и они, как люди, сыграют свадьбу. Только Варя почему-то задерживалась, и Вадим уже всем надоел в медпункте своими звонками, так казалось ему, но звонил снова и снова... День, другой, третий...

IV

Драга была пущена досрочно. Содрогнулась, зачавкала, заскрипела огромная машина, задрожали и медленно тронулись в бесконечный путь черпаки: вниз — а потом вверх, уже с драгоценным грузом. Но ровный голос драги изменился, с надрывом — скрежет, и все смолкло. В первый же день, в первый же час цепь села на буксу. Напоролись на скальные выходы.

— Вот и досрочный пуск, — бушует Тиунов,— как тут работать! Институты покончали, а толку никакого! Ваша вина, вы полигон разрабатываете!

Вадим молчит, ходит из угла в угол — мрачнее тучи. Действительно, его вина, опять что-то не доглядел, не учел, не рассчитал. Но теперь он стреляный воробей.. Теперь он знает, что надо делать. Идет — распорядиться, налаживать.

...Драга пущена еще раз — теперь на весь год — до следующего зимнего ремонта.

Первая рабочая смена завершена, но люди не уходят домой. Лица светлые, праздничные, смешки, разговоры самые отвлеченные, домашние. Сменщики пришли раньше времени — и все теперь толкутся около конторки. Шофер автобуса заглядывает к Тиунову:

— Мне-то что делать? Время уходит, а никто не садится.

— Видишь, друг, драгу пустили. — Тиунов задумчиво, даже чуть меланхолично теребит свой ус. — Если времени нет, возвращайся в гараж.

— А люди как? — шофер никак не может взять в толк, что тут происходит. — Ладно, подожду, хоть и достанется мне на орехи.

Шофер исчезает.

Начальник и техрук улыбаются, переглядываются. Огромный Тиунов поднимается из-за стола и сразу занимает собой почти всю комнату.

— Лекция-то готова? — интересуется он. Сегодня по случаю пуска драги в клубе — вечер, и Чалков должен рассказать об истории золотодобычи на Урале.

— Набросал кое-что. Ходите подредактировать?

— Зачем? Вечером в клубе послушаю. А пока сходите, узнайте результаты первой смены. Народ ждет, надо объявить.

— Хорошо.

Чалков спускается в комнатку учетчицы золота, но на одном из трапов сталкивается с Пашей.

— Вадим Петрович! Мне квартиру дали. Спасибо вам большое!

— Да я-то тут при чем? Но тебя поздравляю. Рад!

— Зина приехала, мы завтра расписываемся и вас приглашаем на свадьбу.

— Спасибо! Еще раз поздравляю. Значит, ждал ее?

— А как же, с тем и ехал сюда. В городе-то у нас жилья не было. Я ж рассказывал... Придете?

— Непременно. Ну, будь счастлив...

Павел убежал, только веснушки сверкнули, а Вадим раздумывал о том, что просил ведь Пашка похлопотать о квартире, а ему не до того было. Да и не верил он вовсе, что Павел так серьезно жизнь понимает, устраивается тут семьей, надолго, навсегда, может быть... А его Варя что-то все из Пореченска не едет...

Он вошел в комнатку, куда «посторонним вход запрещен». При виде невзрачного, едва поблескивающего желтого песка настроение поднялось. Вот ради чего он недосыпал все эти дни, пропадал на драге...