Чтение онлайн

Я также мельком увидел человека, которого окружили ликторы, и увидел, что на его тоге была широкая пурпурная полоса. Я насчитал двенадцать ликторов и понял, что новоприбывший мог быть только соконсулом Цезаря, Публием Сервилием Исавриком. В отсутствие Цезаря Исаврик был единоличным главой государства. Таким образом, Цезарь соблюдал древнюю традицию избрания двух консулов: один управлял Римом, а другой руководил военными операциями, хотя всем было известно, что только Цезарь определял политику государства. Исаврик был всего лишь номинальным главой, доверенным лицом, исполнявшим волю Цезаря в его отсутствие. Они с Цезарем были очень старыми друзьями, и то, что Цезарь добился избрания Исаврика консулом вместе с собой на год, было знаком его полного доверия к Исаврику.

Я вспомнил, как Требоний, ещё до того, как Целий начал свою речь, отправил одного из своих писцов с сообщением; очевидно, Исаврик пришёл, услышав тревогу Требония. Целий снова грозил спровоцировать бунт, и нужно было что-то предпринять.

Ликторы проталкивались к трибуналу Целия. Ревущая, шумная толпа могла бы сокрушить их численным превосходством, но перед лицом дисциплинированных ликторов толпа пришла в замешательство и дезорганизовалась. У ликторов было ещё одно преимущество: первый порыв римского гражданина, каким бы возбуждённым он ни был, — проявить уважение к любому, кто носит фасции, и подчиниться любому магистрату, сопровождаемому ликторами. Даже в этой недовольной толпе царило глубокое патриотическое уважение к римской власти.

Ликторы достигли трибунала, где Целий ждал их, уперев руки в бока. Исаврик вышел из кордона вооруженных людей и поднялся на трибунал, чтобы предстать перед Целием. Его лицо было почти того же цвета, что и пурпурная полоса на его тоге. Рядом с Целием – красивый мужчина лет тридцати, взволнованный своей речью до пика своего харизматического сияния –

Исаврик выглядел как бормочущий, безнадежно оторванный от реальности старик из комедии Плавта. Странную театральность момента усиливало то, что они оба стояли на платформе, напоминающей передвижную сцену. Им не хватало лишь гротескных масок и немного фоновой музыки, чтобы превратиться в комических актёров.

Исаврик погрозил Целию пальцем и заговорил сердито, понизив голос так, чтобы толпа его не услышала. Видимо, я был не одинок в своих представлениях об этих двоих как об актёрах, потому что какой-то умник из толпы начал кричать: «Говори громче! Мы тебя не слышим!»

Ты проглатываешь свои реплики!» По толпе прокатился смех, и кто-то начал скандировать: «Исаврик, говори громче!

Исаврик, говори громче!»

Консул резко обернулся к толпе, разгневанный тем, что его имя было выкрикнуто так грубо. Целий, до сих пор сохранявший на лице сардоническую ухмылку, словно потерял самообладание в тот же миг. Они начали кричать друг на друга.

Что бы они ни говорили, их слова тонули в нарастающем рёве смешанных криков и смеха толпы, но это было довольно легко представить. Исаврик говорил Целию, что у него вообще нет законных полномочий учреждать трибунал, и что, мешая другому магистрату исполнять свои обязанности, он близок к измене. Целий, вероятно, прибегал к более личным оскорблениям; я легко мог представить, как он называет Исаврика марионеткой, засунутой в задницу рукой Цезаря.

Что бы Целий ни сказал Исаврику, это, должно быть, задело его за живое. Консул, охваченный порывом ярости, резко схватил кресло Целия и поднял его над головой. Казалось, он собирался ударить им Целия, и даже упрямый Целий немного дрогнул, отступив назад и подняв руки.

Чтобы защитить себя, Исаврик с силой опустил перед собой стул и выхватил фасции у ближайшего ликтора. Он вытащил топор из связки прутьев и поднял его над головой.

Толпа дружно ахнула. Давус, всё ещё не видя меня, всё ещё держал меня на весу, воскликнул: «Что случилось, тесть?

Что происходит?"

«Клянусь Геркулесом», — сказал я, — «кажется, мы сейчас увидим убийство!»

Солнечный свет блеснул на поднятом топоре. Толпа затихла, за исключением нескольких разрозненных криков. Кровь застыла в жилах. Толпа бушевала несколько дней и сожгла здание Сената после того, как Клодий был убит на Аппиевой дороге. Теперь Целий принял на себя роль Клодия, став защитником угнетённых. Что бы они сделали, если бы увидели, как римский консул хладнокровно убьёт его прямо у них на глазах?

Целий отшатнулся назад, его рот открылся от удивления, лицо стало белым, как столу весталки.

Исаврик обрушил топор – не на Целия, а на его кресло. С грохотом кресло разлетелось вдребезги.

Исаврик поднял топор и снова опустил его. Раздался ещё один грохот, и куски дерева разлетелись во все стороны.

На мгновение на лице Целия отразилось облегчение. Всего мгновение назад он смотрел в пасть Аида.

Облегчение так же быстро сменилось крайним возмущением. В мгновение ока его лицо из бескровно-белого превратилось в густо-красный. Он закричал и бросился к Исаврику, не обращая внимания на топор консула.

Сразу же ликторы хлынули на трибуну, обнажив топоры и встав между двумя магистратами. Мгновение спустя, чтобы защитить Целия, на трибуну выскочили люди из толпы. Исаврика и Целия разняли, а Целия вытащили из трибуны в толпу. Его сторонники хотели защитить его, но мне показалось, что они подвергают его риску быть затоптанным насмерть.

«Довольно, Давус!» — сказал я. «Я видел достаточно. Отпусти меня!»

Мы чуть не попали в прошлые беспорядки, и я не хочу повторять эту ошибку».

Но было слишком поздно. Вокруг нас закружился человеческий вихрь. Люди кричали, кричали, смеялись. Передо мной мелькали лица: одни ликовали, другие были в гневе, третьи – в ужасе. Толпа кружила меня, пока у меня не закружилась голова. Я искал взглядом Давуса, но нигде его не видел. Иероним тоже исчез, вместе со всеми знакомыми болтунами. Я огляделся, растерянный и сбитый с толку, не в силах разглядеть ни одного знакомого ориентира. Я видел лишь размытые незнакомые лица, а за ними – мешанину стен и зданий. Толпа тел выдавливала из меня дыхание, сбивала с ног, уносила против моей воли. Перед глазами мелькали пятна.

—

И тут, словно из ниоткуда, словно нелепо среди этого уродливого хаоса, я увидел лицо женщины по имени Кассандра. В её глазах я не увидел паники, а, напротив, глубокого спокойствия, не ведающего о творящемся вокруг безумии. Разве это признак безумия – казаться таким спокойным посреди всего этого безумия?

Я потерял сознание.

Когда я пришла в себя, передо мной возникло другое лицо. На мгновение я растерялась, потому что он был так похож на Кассандру: те же золотистые волосы, те же голубые глаза, та же нелепость молодого, красивого лица, обожжённого солнцем, перепачканного грязью и окружённого нечёсаными волосами.

Я вздрогнула и вскрикнула. Молодой человек, возвышавшийся надо мной, вздрогнул в ответ и хмыкнул. В поле зрения появилась фигура, стоявшая позади него. Это была Кассандра.

«Не пугай его, Рупа. Он пережил шок».

Я приподнялся на локтях. Я лежал на потрёпанном тюфяке в крошечной комнате с земляным полом. Свет проникал только из узкого окна высоко в стене и из дверного проёма, где рваная ткань, служившая занавеской, была отдернута, открывая вид на тёмный коридор. Из коридора доносился запах вареной капусты, мочи и немытых человеческих тел.

Из окна доносились звуки ссоры пары, плач ребёнка и лай собаки. Где-то вдалеке раздавался странный, настойчивый, не слишком неприятный звук — лязг и лязг металла о металл.

За эти годы я побывал в достаточном количестве подобных зданий, чтобы точно знать, в каком месте оказался. Это был один из самых жалких многоквартирных домов в городе, вероятно, расположенный где-то в Субуре, где самые обездоленные жители Рима живут в тесноте и тесноте, во власти недобросовестных землевладельцев и друг друга.