Чтение онлайн

«Вы поверите, если я просто дам вам слово?»

«Нет». Он подошёл к шкафу у стены и вернулся с листом пергамента. «Я хочу, чтобы ты это подписал».

Я держал его на расстоянии вытянутой руки, потому что буквы были маленькими, и прочитал: В ЭТОТ ДАТУ, ЗА ДЕНЬ ДО НАСТУПЛЕНИЯ

СЕКСТИЛИС В ГОД РИМА DCCVI, Я ОБЕЩАЮ СВОЮ

ЖИЗНЬ И МОЁ СУДЬБА ДЕЛУ МАРКУСА

ЦЕЛИЙ РУФ И ТИТ АННИЙ МИЛО. Я ПРИНИМАЮ

ИХ ВЛАСТЬ, И Я БУДУ ПОДЧИНЯТЬСЯ ИХ ПРИКАЗАМ. Я ОТВЕРГАЮ ЛЕГИТИМНОСТЬ СЕНАТА И

МАГИСТРАТЫ РИМА, ИЗБРАННЫЕ ПО ПРИКАЗУ

ГАЙ ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ. ТАК ЖЕ Я ОТВЕРГАЮ

ЛЕГИТИМНОСТЬ ЭТИХ СЕНАТОРОВ И МАГИСТРАТОВ

КТО БЕЖАЛ ИЗ РИМА И СРАЖАЛСЯ ПОД

ЗНАМЯ ГНЕЯ ПОМПЕЯ ВЕЛИКОГО. ВСЕ

САМОЗВАНЦЫ, КОТОРЫЕ СВОИМИ ДЕЙСТВИЯМИ УСТУПИЛИ

ЛЮБОЕ ПРЕТЕНЗИОННОЕ ПРАВО НА УСТАНОВЛЕНИЕ ЗАКОННОСТИ

ПРАВИТЕЛЬСТВО РИМА. ПОД РУКОВОДСТВОМ

МАРК ЦЕЛИЙ РУФ И ТИТ АННИЙ МИЛО, РИМСКОЕ ГОСУДАРСТВО БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНО В

В СООТВЕТСТВИИ С ВОЛЕЮ РИМСКОЙ

ЛЮДИ. ТОЛЬКО ПРАВИТЕЛЬСТВО, СОЗДАННОЕ

ОНИ, И НИКТО ДРУГОЙ, НЕ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ ЛЕГИТИМНОСТЬ

Веди государственные дела. Моим именем.

НИЖЕ, ПОДПИСЬ РЯДОМ С ПОДПИСЬЮ МАРКА ЦЕЛИЯ

РУФ И ТИТ АННИУС МИЛОНСКИЙ, И ПО ТОМУ ЖЕ

ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ УСТРОЙСТВА НА КОЛЬЦЕ МОЕГО ГРАЖДАНИНА

СУРГУЧНАЯ ПЕЧАТЬ НА ЭТОМ ДОКУМЕНТЕ, Я СВОБОДНО ОБЯЗУЮСЬ

ОТДАЮ СЕБЯ ЭТОМУ ДЕЛУ И ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

Я поднял глаза. «Вы, должно быть, шутите. Договор о заговоре против государства? Я не Цицерон, но даже я знаю, что это не имеет юридической силы».

«Возможно, не при нынешнем режиме», — сказал Целий.

«Единственное возможное применение такого компрометирующего документа — шантаж», — сказал я.

«Вы называете это шантажом. Мы называем это страховкой», — сухо сказал Майло.

«Если вы хотите покинуть эту комнату, вы подпишете».

«А если я откажусь?»

Целий вздохнул: «Я надеялся, что ты подпишешь его с готовностью, даже с энтузиазмом.

Помпей хочет твоей смерти. Цезарь развратил твоего сына.

Волумний сделает из тебя нищего. Почему бы тебе не подписать?

Я уставился на пергамент. Убьют ли меня, если я откажусь подписать? Глядя на Милона, который злобно смотрел на меня, я не сомневался в этом. Подписать означало спастись. Но что произойдёт, когда Целий и Милон будут уничтожены, а Цезарь или Помпей вернутся в Рим? Моё имя на таком обещании могло означать уничтожение не только меня, но и всех моих близких. Конечно, в превратностях войны пергамент мог быть уничтожен или потерян, и его больше никто не увидит. А что, если…?

На мгновение я позволил себе подумать о немыслимом.

Что, если Целий и Милон в конечном итоге победят? В столь маловероятных обстоятельствах, подписав такую клятву, я мог бы достичь статуса, о котором и мечтать не мог. Из постоянного наблюдателя со стороны, наблюдающего за большой игрой со стороны, Гордианы могли бы оказаться в самом центре новой республики.

Сенатор Гордиан? Если это ничего не значит для меня, то что же тогда говорить о моей семье и её будущем? Почему бы Диане не возвыситься по счастливому стечению обстоятельств до положения Фаусты, Клодии или Фульвии?

Почему дети Эко не должны иметь возможности формировать мир по своему вкусу, а не подчиняться чужим планам?

Как еще создаются огромные состояния и великие семьи, если не в результате одного акта дикой отваги, безумной игры?

Целий и Милон обещали всеобщую революцию. Революция вдохновила людей, лишённых надежды, на немыслимое.

Но какое значение имело бы то, что Волумний был вынужден простить мне долги, если бы весь Рим, включая мой дом, сгорел в огромном пожаре? Какое значение имело бы то, что Сенат опустел, а его места были обещаны новым людям, таким, как я, если бы разъярённые гладиаторы были выпущены на свободу и могли делать с нашими дочерьми всё, что им вздумается? Целий обещал мир, возрождённый…

Справедливость, но в конечном счёте его волновала только власть. Его союз с Милоном и готовность атаковать Рим с гладиаторами тому доказательство.

Я скомкал пергамент в кулаке и швырнул его через комнату.

«Я же говорил!» — рявкнул Майло. «Я же говорил, что он никогда не подпишет».

Целий вздохнул. Он хлопнул в ладоши. Я услышал позади себя шум и, обернувшись, увидел, как в дверях появились двое крепких мужчин.

Должно быть, они ждали меня прямо у входа в комнату. У них был вид наёмных убийц.

«Парочка моих будущих коллег-сенаторов?» — спросил я.

Целий подошёл к шкафу. Через несколько мгновений он вернулся с чашкой и протянул её мне. «Возьми», — сказал он.

Я посмотрел в чашку. «Вино?»

«Дешёвка. Жаль, что вино не лучшего качества, но такие, как Волумний, высосали всё хорошее. Пей, Гордиан.

Глотайте всё до последней капли».

Я уставился в чашку. «Вино… и что ещё?»

«Выпей!» — сказал Майло.

Позади меня двое приспешников подошли так близко, что я слышал их дыхание, по одному в каждом ухе. Я слышал скольжение кинжалов, вынимаемых из ножен. «Делай, что он говорит», — прошептал один из них. «Пей!»

«Либо так, — сказал другой, — либо…» Я почувствовал укол кинжала в ребра, а затем укол его близнеца с другой стороны.

Зачем меня травить? Потому что человек моих лет, найденный мёртвым без единого следа, не вызовет никаких подозрений, не вызовет никаких вопросов. Моё тело можно было бы оставить на улице, и все подумали бы, что я умер естественной смертью.

Или они снесут меня вниз по лестнице и оставят в постели Кассандры? Играла ли она какую-то роль в их замысле – или тоже стала жертвой? Что, если они убьют и её, а наши тела оставят, чтобы их обнаружили вместе с ядом? Я представил себе стыд и ужас своей семьи. Чаша дрожала в моей руке.

«Кассандра», — сказал я.

«Заткнись и пей!» — крикнул Целий. В мгновение ока, словно сбросив маску, он полностью изменился в лице. В один миг он был обаятельным, невозмутимым оратором, а в следующий — жестоким, отчаянным беглецом, легко способным на убийство или преступления куда более серьёзные. Я боялся Милона, но Целия мне следовало бояться больше.

Кинжалы сильнее прижались к моей плоти. Целий и Милон подошли ближе.

«Ты же не хочешь умереть от кинжалов, — прорычал Майло. — Подумай только! Металл, вонзающийся в твою плоть, вырывающийся наружу и снова вонзающийся в тебя. Кровь, хлещущая из тебя. Холод, пронизывающий твои конечности. Долгое, мучительное ожидание смерти. Пей, дурак!»