Чтение онлайн

Герман с увлечением и явно демонстративно разыгрывая роль эдакого любопытного журналюги, оглядывался по сторонам, пока мы петляли между деревьями по протоптанной узкой тропинке. Смотреть-то особенно не на что: лагерь, состоящий из десятка укрытых под скальными карнизами и густыми кронами огромных деревьев, каждое из которых ростом с пятиэтажный дом, а то и выше, вообще не производил впечатления именно как организованное поселение. Жалкие хижины давали укрытие от небольшого дождя, но и только. Всё было рассчитано так, чтобы сняться с места и в любой момент раствориться в сельве без следа. Комфорт, принесённый в жертву безопасности, это норма партизанской жизни, на каком бы континенте и в какой бы стране это не происходило. Везде, где люди решили, что лучшим способом доказать свою правоту будет уйти в лесную чащу и оттуда объяснять оппонентам что и как те делают не верно, жизнь партизана выглядит примерно одинаково. Здешние домики отличались только тем, что стояли на врытых глубоко в землю бревенчатых сваях, поскольку во времена сезонов дождей, такую хижину просто затопит. Наш лагерь отдалённо напоминал кривую деревенскую улицу, с тем только отличием. Что кругом были нездешнего вида папоротники и деревья с непривычно гладкими стволами. От растительности на земле избавлялись, однако не трогая деревья, дающие хорошую защиту от солнца и воздушных наблюдателей федералов. Американцы предлагали колумбийскому правительству распылять репелленты, чтобы выкурить из чащоб особо упорных вояк, но чиновники мудро рассудили, что партизаны могут и сами кончиться, а вот лес на продажу уже на их веку не вырастет, поэтому вежливо но твёрдо отказались.

Тем временем, мы подошли к избушке имеющей вид пенала и от того отличавшейся внешне от бочкообразных лачуг по соседству. С высокого по местным меркам крыльца, из открытой настежь двери по земле стелился сигаретный сизый дым, раздавались громкие подвыпившие голоса людей. Про себя я проклял свой собственный приказ принять проверяющего «как положено», видимо Детонатор уже споил столичного гостя, раз в самом разгаре конкурс «лейся песня с водкой пополам». Виновато глядя на связника, я жестом предложил того подняться в помещение, затем, строя самые скверные предположения, вошёл сам. В избушке было накурено. Но до состояния повешенного топора ещё было далеко, однако проверяющий был в полной прострации, чего не скажешь о моих архаровцах и вновь прибывших Мурзилке и Вампире. Парни порядком прокоптились на солнце, шевелюра Мурзина выгорела, превратившись в белёсую щетину, предающую круглой, словно шар, башке «универсала» вид зреющего одуванчика. Только Седельников ни капли не изменился: всё тот же тяжёлый, внимательный взгляд грязно-зелёных глубоко посаженных глаз, курносый нос и тонкие бескровные губы на круглом лице. Вновь прибывшие хоть и сидели с полными чашкам с чем-то горячительным, но пьяными не казались. Да и мои разбойники тоже вроде как были далеки от состояния «полного самоуважения». Славка держал в руках нашу общую семиструнную гитару, изрисованную синей шариковой ручкой. Справа на корпусе инструмента был изображён почти пасторальный сюжет: девушка выдающихся достоинств с длинными волосами, одетая в нитевидное «бикини», сидящая под раскидистой пальмой на морском берегу. Руки красавицы были заведены за спину на них она опиралась, голова чуть запрокинута назад, волосы достают до самой земли.

Стол, как водится, сооружённый из патронных и оружейных ящиков, накрывали местные газеты, на которых стояли нехитрые блюда, в основном консервы, местные овощи из которых знакомыми были только лук и пунцово-красные помидоры. Но на этот раз стол венчался большим блюдом, на котом лежали куски жареной с рисом свинины. Розовое мясо в залежах коричневатого местного риса, приправленного жгучими специями, это вообще деликатес, сродни именинному торту. Рядом с нашим штатным виночерпием и тамадой в одном лице восседал широкоплечий рослый мужик в белой безрукавке, из нагрудного накладного кармана которой, свешивался небрежно засунутый туда дорогой галстук. Лицом проверяющий, а это несомненно был он, неуловимо напоминал актёра Рыбникова, [105] в молодые годы. Только моряк, был раза в два крупнее и носил короткую бородку и усы. В здешнем посольстве как сам военный атташе, так и все его помощники служили именно по морскому ведомству, поэтому в морском происхождении гостя я нисколько не сомневался. Моряк что-то громко говорил, когда чуть хмельной Славка вскочил, резко вскидывая руку к съехавшему на самую макушку кепи:

— Отряд, смир-ррна! Та-арищ капитан, личный состав…

— Отставить, садись уже. Товарищ помощник военного атташе — Я повернулся к поднявшему на меня блестящие от выпитого глаза проверяющему — Капитан Шубин, прибыл для прове…

— Да сам-то садись — Голос моряка был подстать его внешности — гулкий и басовитый. Протянув мне руку через стол, моряк крепко, но без нажима пожал мою протянутую в ответ — Какие в здешней глуши церемонии, всё я посмотрел, так служить. А теперь, давай вашу «душевную». Мне тут лейтенант все уши прожужжал, как ты ловко на гитаре бренчишь. Садись-садись, приказываю.

Делать было нечего, пришлось упасть рядом с ухмыляющимся Дугой, замахнуть под общий гомон «штрафную» из настоящего, оберегаемого как зеница ока гранёного стакана сто пятьдесят грамм русской водки. Напиток этот в здешних краях совершенно экзотический, надо думать привезённый Мурзилкой, славящимся ещё со времён брянской школы запасливостью и некоторым куркульством. Но самым приятным сюрпризом была закуска: кусок настоящего чёрного хлеба. Втягивая носом этот божественный, забытый за время скитаний по латинщине запах, я ощутил себя на мгновение побывавшим дома. В глазах непроизвольно появились две слезинки но все подумали, что наверное отвык. Хотя, давно замечено, что любое напоминание о Родине, даже такие вещи как кусок ржаного хлеба и стакан водки, приводят взрослых, матёрых вояк в несвойственное им обычно сентиментальное расположение духа. Тосковали все, только каждый нёс и лелеял это щемящее чувство молча, пряча его от друзей. На волю чувства вырывались только вот так, в редкие минуты отдыха, когда лихорадочное напряжение пряталось, убегало под натиском рвущихся на волю воспоминаний. Отдых нужен всем, особенно если ты знаешь, что уже совсем скоро, все эти люди пойдут вместе с тобой практически на верную гибель. Другой бы стал орать, строить людей и вытравливать калёным железом, но только не я. В чувство мы сумеем себя привести и довольно быстро, а вот расслабиться, пусть и на такой короткий срок, уже вряд ли светит. Я взял в руки протянутую мне поверх стола семиструнку и бережно взяв гитару начал петь. Ребята просили «душевную» и хотя голос у меня довольно посредственный, её исполнение почему-то всегда выпадало именно на мою долю:

Песня на русском языке, тихо струилась, слышимая и за пределами тесной прокуренной хижины, в дверь заглядывали местные, заслышав незнакомый мотив и слова. Неожиданно, вступили подхватывая мотив флейты и ещё две гитары, привнося какой-то нездешний колорит. Местные — очень музыкальный народ и хоть слов они не понимали, музыка и мой хрипловатый баритон говорили им что песня о любви, а этого как правило бывает достаточно. Не смущаясь непрошенного акомпонемента, я продолжал петь, поглядывая на подтягивающих негромкими голосами своих бойцов. Ребята отставили стаканы, алюминиевые гнутые вилки корчились изгибаемые сильными руками от избытка эмоций. Стараясь петь тихо, не заглушая меня, губы всех присутствующих шептали слова:

Я не смотрел на собравшихся за столом, в этот момент вообще мало что вообще занимало кроме вновь стоящей перед зеркалом салона для новобрачных Наташа. Это воспоминание неотвязно преследовало меня сегодня!.. Вот она оборачивается ко мне, одетому в новенькую военную форму. На погонах у меня блестят совершенно новенькие лейтенантские звёздочки, о стрелки на брюках можно порезаться, форменные туфли сияют как и я весь такой новенький и совершенно одуревший от счастья. Хочется подхватить будущую жену на руки и кружить с нею по пустому залу магазина в ритме торжественного вальса. О далёкой, но такой щемящее родной женщине думается сейчас, а ту, что была рядом и, возможно, способствовала нашему вызволению из смертельного мешка, не вспоминалось совершенно. С новой силой я ударил по струнам и стихи с новой силой зазвучали в душном тяжёлом воздухе чужой страны:

Слова песни действовали на людей за столом по-разному: Дуга беззвучно шевелил губами вслед за мной почти не слышно проговаривая слова, Славка слушал молча, с силой вонзив воронёный клинок ножа в край стола, желваки на его скулах ходили буграми, в глазах блуждала тоска; Только Лиса за столом не наблюдалось, его спина обтянутая «тельником» виднелась на верхней шконке нар в углу. Вновь прибывшие Мурзилка и Вампир просто тихонько подпевали, им пока ещё тосковать было не про что. Только проверяющий и Гера искренне веселились, сбивчиво повторяя слова песни, или чаще просто мычали в такт мелодии:

Ещё дважды мы все хором, включая туземных аккомпаниаторов, уловивших только смутно знакомое женское имя «Таня», спели две последние строчки куплета, превратившегося в припев. Туземцы уже переиначили имя, часто лопоча «Танита!.. Танита!..» Потом всё стихло, бойцы смущаясь приступа ностальгии, задвигались за столом, а проверяющий быстро свернув застолье, стал готовиться к отлёту, поскольку время уже поджимало. Пока проверяющий с Германом суетились внутри, собирая пожитки, я выскользнул из-за стола сделав Детонатору знак следовать за собой на воздух.

— Слава, пока я хожу провожать гостей и заодно проследить, чтобы батю не трясло по дороге, ты командуй полный сбор, на всё по всё нам отводится три часа…

Лицо у приятеля вытянулось, хмель и веселье слетели с него словно сдёрнутая виртуозом-официантом скатерть с сервированного стола. Оглянувшись на разорённый достархан с нескрываемым сожалением Славка пожаловался кому-то на заслонённых зеленью деревьев небесах, переведя очи горе:

— Эх, так и знал, что висюльки эти нам не зря прислали!.. — Потом, посерьёзнев, перевёл печальный взгляд хитрых и уже совершенно трезвых глаз на меня — Мурзилка и этот упырь Седельников?..

— Верно смекаешь — Я посторонился пропуская Геру и проверяющий вышли наружу — Мохеровые кофты доставай, без них на этот раз не обойдёмся. С собой из «сопутствующих благ» берём только патроны и воду, остальное — на хер. Лис с нами не идёт, рацию тянет Дуга. Выдвигаемся через три часа, как начнёт смеркаться. Понял?

— А чё тут сложного… — Во взгляде сапёра читалось недоумение — А с Лисом чего не так?

— Кончился боец, отвоевал своё. Ты сам-то что, не видишь?! В зенки его тухлые глянь. Или это не мы с тобой у него водку через раз отбираем, надо ещё «тормозки» [107] проверить. Может, промидола не досчитаемся. Не смотри на меня так, самому тошно. Ладно, отставить лирику. Давай в темпе вальса — обе ноги уже должны быть там, а не здесь. Выполнять!