Чтение онлайн

– На похороны Константина!
– громко огрызнулась Катя, схватив сумочку.

– Да у тебя совсем пустая голова!
– вспылил Степан и постучал кулаком по собственному лбу.
– В доме - грязища, а ты тащишься на похороны чужого человека! Я тебе запрещаю!

Степан двинулся к двери, собираясь загородить для Кати выход, однако та его опередила. Катя схватилась за дверную ручку, выскользнула в коридор, и, бросив вместо прощания:

– Это у тебя голова пустая!
– быстро побежала вниз по лестнице.

– Стой!..
– заорал, было, Степан, но быстро захлебнулся и замолк, осознав, что привлечёт внимание соседей и снищет на свою голову кривотолки.

– Ты мог бы и сам уборку сделать!
– заявила снизу Катя.
– Хоть раз в жизни!!

Степан хотел броситься за ней вдогонку и затащить жену в квартиру насильно, однако снова испугался соседей, засунулся в прихожую и запер дверь на все замки.

– Сухарь!
– обругала его Катя, быстро шагая через двор к улице Владычанского, стараясь пройти быстрее, чтобы Степан не высунулся в окно и не принялся невменяемо кричать гадости ей вслед.

– Стой, дура, куда ты лезешь??
– послышался за Катиной спиною озлобленный голос Степана - так и есть: она не успела минуть двор, и её муж высунулся в окно, позоря её перед всеми соседями... Вон, как старушки на лавочках сверлят её пристальными глазками!

– Я к маме пойду ночевать!
– Катя разозлилась так, что рявкнула эти слова тигриным голосом, заставив старушек вздрогнуть.
– Хватит меня на цепи держать - я тебе не собака!

Степан там, позади, в окне, рычал и захлёбывался своим рыком, а Катя едва ли не бежала по залитой асфальтом дорожке. Если бы не высокие каблуки - она бы и побежала, чтобы не ощущать на своей спине испепеляющие взгляды Степана и навязчивых старушек. Сейчас она пожалела, что бросила доброго Сенцова - Сенцов не стал бы орать на неё на весь двор...

***

Пятиэтажный дом, в одной из квартир которого проживал Сенцов, становился всё ближе - Катя двигалась по асфальту улицы Владычанского крейсерским шагом, опасаясь опоздать... Цветочный ларёк, хлебный ларёк... Катя десятки раз проходила этим путём, когда шла в гости к живому Константину... Она видела эти тополя, которые каждую весну сбрасывали облака пуха, знала в асфальте под ногами каждую щербинку, дырочку, ямку... Почти автоматически Катя свернула в знакомый двор... и её сковал страх. Она - предатель, она бросила Константина, ни разу не навестила Сенцова живого, и может быть, даже не имеет морального права навестить его гроб...

Уже издалека Катя заметила, что во дворе Сенцова собрались люди - много людей, в основном, затянутые в серую милицейскую форму, а прямо посередине двора установили трибуну. Сенцовские коллеги по очереди поднимались на эту трибуну, впереди украшенную деревянным гербом, и изрекали громовые слова. Катя давно забыла про свой "крейсерский" шаг - она едва семенила мимо самодельных клумб, а потом - застопорилась в стороночке, за толстым стволом старого трухлявого каштана. Отсюда Катя видела только гроб - чёрный, с белыми лентами, вместо покрывала накрытый государственным флагом. Лица Константина она не могла разглядеть... и это, может быть, к лучшему: Катю терзали страх и стыд. Идя сюда, она хотела поговорить и с родителями, и с соседями Сенцова... Но передумала. Пускай лучше никто из них не узнает её, не заметит и не подойдёт к ней - она ничего хорошего не сделала для Константина - только предала его в тот момент, когда, возможно, больше всего была нужна ему. Она лишь тихо посмотрит, мысленно попрощается с Сенцовым, а потом - исчезнет... Поедет ночевать к своей маме, потому что видеть Степана и выслушивать его вопли она хотела бы в этот пасмурный вечер меньше всего...

Мимо неё проползли три грузные женщины, наградили Катю убийственно злобными взглядами и остановились в отдалении, разговаривая о чём-то. Катя почувствовала здесь себя крайне неуютно: это сварливые соседки Сенцова, они собрались в недобрый кружок и время от времени прожигают её своими ехидными глазками... Из-за громкой скорбной музыки, которая иногда срывалась с тональности, она не могла слышать, что они говорят, однако понимала, что ничего хорошего - возможно даже, что они именно её обвиняли в смерти Константина. Сейчас на ободранной трибуне высился широкоплечий, усатый начальник Калининского Ровд и громогласно рычал в пищащий фонами микрофон:

– ... собрались здесь, чтобы проводить в последний путь одного из наших лучших оперуполномоченных, который за время своей службы доказал, что существуют на земле такие смелые и разумные люди, которым под силу борьба с несправедливостью...

Так происходит всегда: когда человек умирает - все поют ему диферамбы, расхваливают, произносят речи... А пока он жив - гоняют в хвост и гриву, заставляя работать днём и ночью... Сейчас, стоя в сторонке от сенцовского гроба, Катя остро ощутила на себе свинцово-тяжёлую вину: Константин пропадал на работе, выполняя опасные задания, а она эгоистично кричала на него, требуя внимания только к себе и отключала телефон - тоже только из собственного эгоизма, не желая понимать, как мучается Сенцов...

Вокруг грохотали выстрелы: коллеги Сенцова подняли в воздух ружья и производили в его честь последний салют. Этот салют вполне мог звучать в честь их свадьбы, если бы Катя хоть немного прикрутила свой эгоизм...

***

Тетёрко самозабвенно грохотал и грохотал в микрофон, но Сенцов отвернулся и заткнул внутренние уши. Он не мог более созерцать условно свой проклятый гроб, поэтому - бестолково пялился поверх головы Красного на разлапистую липу. Липе этой, наверное, уже лет сто - Константин лазал по ней ещё будучи мальчишкой, а во вдоре ходила легенда о том, что некий умирающий солдат во время Второй Мировой нацарапал на её толстом стволе послание своей невесте... Это послание давным-давно стёрло беспощадное время, однако липовый ствол хранит другое послание - сам Сенцов, в один из мрачных дней без Кати, дождался вечерних сумерек, вышел из квартиры с перочинным ножиком и написал на дереве письмо для утраченной своей невесты, лелея странную надежду на то, что она когда-нибудь пройдёт здесь, прочитает неказистые строчки и разведётся с окаянным своим бухгалтером... придёт к Сенцову, и всё у них будет по-прежнему... Даже отсюда, из окна игрек-тачки, из-за башки Красного, Константин прекрасно видел буквы, которые старательно, до мозолей, вырезал на шершавой плотной коре. Он знал это письмо напамять, слово в слово...

– Эй, брат!
– внезапно Красный разинул рот, схватил сенцовское плечо своей лапищей принялся бесцеремонно трясти Константина, вышибая из его головы все мысли.

– Эй, та чего тебе?
– разозлился Сенцов на то, что Красный встревает в его личную жизнь - пускай даже и в мысленную.

– Ты не туда смотришь!
– сообщил ему Красный и расплылся в непонятной улыбке, оснащённой по-американски отбеленными зубами.
– Ты повернись и туда смотри!
– с этими словами он нагло схватил голову Сенцова обеими руками и насильно повернул её в другую сторону, к Бисмарку.

– Во!
– изрыгнул Бисмарк и ткнул пальцем куда-то за окошко.

Сенцов сначала не понял, зачем всё это нужно, стряхнул со своих ушей руки Красного... Но минуту спустя его взгляд вырвал из безликой толпы разевающих рты соседок тонкий силуэт в чёрном траурном платье. В тот же миг для Сенцова исчезло всё остальное - и его коллеги по опу, и соседки, и горластый Тетёрко... У каштана неподвижно стояла Катя - вся в чёрном, в чёрной кружевной косынке, с бледным заплаканным лицом. Она, казалось, закрывалась носовым платком, но Сенцов узнал бы её из сотни миллионов! Катя пришла на его условные похороны! Она не забыла Сенцова... и вырвалась от постылого бухгалтера!

Его милицейские коллеги палили из ружей, заставляя грохотать похоронный салют, а Сенцов внезапно рванулся в неистовой попытке выпрыгнуть из игрек-тачки и поскакать к Кате...

– Стой, куда намылился?
– удивился Красный, а Бисмарк ухватил Сенцова поперёк туловища и не дал больше пошевелиться.

– Я скажу ей, что я жив!
– неумолимо постановил Сенцов, пытаясь вырваться из стальных объятий, в которые заключил его могучий Бисмарк.

– Ты что, рухнул с липы?
– громыхнула впереди Звонящая и обернулась, свирепо сдвинув брови.
– Башкой вниз, на камень, точно!