Чтение онлайн

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

— Вы умеете оказывать первую помощь?

— Прямо сейчас и оказываю.

— Где вы находитесь?

— Я не знаю точного адреса. Си Клифф. Вы же можете отследить звонок?

Вдох.

Раз два, три, четыре, пять.

А вот теперь я начинаю паниковать. Блять, ну не может же она умереть. Кожа у нее совсем прозрачная, из-под нее проступают голубые вены.

— Сэр, бригада «Скорой помощи» уже в пути.

Я вешаю трубку.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

Проверить сердце.

Все еще бьется.

— Господи, — говорю я вслух. — Я в тебя не верю, но сейчас самый подходящий момент, чтобы устроить нам одно из твоих сраных чудес.

Вдох.

Раз, два, три, четыре, пять.

И потом, словно по мановению волшебной палочки, она делает судорожный вдох, еще один, еще — и приходит в себя. Несколько раз моргает и начинает рыдать. Я обнимаю ее и тоже плачу. Заслышав звуки сирены снаружи, я выхожу на улицу и говорю пожарным (или кто они там такие), что Лорен в порядке, но они все равно заходят в дом. Похоже, вся эта ситуация их порядком бесит. Согласно правилам, они должны забрать Лорен в больницу, но она отказывается ехать. Она голая, и мы никак не можем уговорить ее одеться. Она все плачет и плачет, и ее плач напоминает стенания больной кошки. Один из рослых парней угрожает, что вызовет сюда отряд полиции. И вот эта угроза на Лорен действует.

Но она все еще совершенно не в себе, ее шатает в разные стороны. И она по-прежнему цепляется за меня, так что мне приходится практически на себе волочь ее к машине «Скорой помощи». Она целует меня, пока я просто всеми силами стараюсь вытащить ее из дома.

Мне говорят, что я смогу увидеть Лорен в УСФ Медикал Сентер. Ненавижу находиться в этих гребаных отделениях скорой помощи, но все равно соглашаюсь.

Единственный раз, когда я сам оказался в таком отделении, случился из-за передоза. Тогда я жил в Нью-Йорке, промышляя проституцией. К тому моменту я уже несколько дней не спал и постоянно закидывался коксом вперемешку с метом. К тому же, я много пил. Чертовски много.

Чрезвычайно мускулистый парень, которого звали, кажется, Брайан, подцепил меня в одном из тех забавных гей-баров, где тебя угощают бесплатной выпивкой, если скинешь футболку. Наркота была его. У меня-то не было ни гроша. Дело кончилось тем, что я обнаружил себя в собственной квартире в самом разгаре гей-оргии. Я смутно помню, что кто-то трахал меня языком, а мой член отказывался вставать. В конце концов я просто сдался и подставлял задницу всем желающим. В какой-то момент я приметил флакон с оксибутиратом на прикроватном столике. Я выпил примерно три четверти, полагая, что это неплохая альтернатива дозе. Когда я начал терять сознание, то испытал облегчение. Наконец-то все это закончится, подумал я. И отрубился.

Разумеется, потом я очнулся. В палате ближайшего отделения скорой помощи, с трубкой в горле, капельницами на руках, катетером в члене и со сломанными ребрами, пострадавшими в процессе моего реанимирования. Но самым паршивым, реально самым поганым, была моя первая мысль после того, как я пришел в сознание. Видите ли, когда я ушел в ванную у себя дома, то остался наедине с пакетом мета и сумел спрятать некоторую его часть в пузырек с амбиеном, который принимал по назначению врача. Я знал, что мет все еще там.

Я издал несколько хрюкающих звуков, намекая, чтобы меня освободили от трубки во рту, а когда это желание исполнили, на меня напала тошнота, и я все вокруг заблевал. Потом медсестры ушли, а я принялся выдергивать все иглы капельниц из рук. Катетер в члене представлял из себя пластиковую трубку, подсоединенную к мочеприемнику. Когда я начал вытаскивать катетер из отверстия в головке члена, то почувствовал жгучую боль. Член словно огнем горел, а катетер все равно не отсоединялся. Тем не менее, я продолжал пытаться извлечь его до тех пор, пока боль не стала совсем нестерпимой. Пришлось умолять медсестер избавить меня от этой проклятой штуки, что они в конце концов и сделали. Как только с этим было покончено, я встал на ноги и прямо как был, в больничной рубашке, направился к выходу. Меня остановил охранник, силой притащил обратно. Но я продолжал пытаться слинять оттуда, пока мне не дали на подпись бумагу о добровольном отказе от лечения, раз уж я оказался такой занозой в заднице. Примерно неделю спустя я загремел в третью по счету реабилитационную программу.

Вспоминая свою ночь в отделении скорой помощи, я иду в подвал и закидываюсь дозой героина, прежде чем еду в УСФ Медикал Сентер. К тому моменту, как я добираюсь до больницы, Лорен уже там, поэтому меня пропускают. Лорен сидит на белой кушетке в центре тесного вестибюля. Мимо снуют доктора и медсестры, передают друг другу какие-то бумаги, перекидываются шутками, вводят информацию в компьютеры. Других пациентов поблизости не видно, но медики все равно куда-то торопятся и выглядят обеспокоенными. Один врач с мягкими чертами лица и прической кефаль, с волосами, собранными в хвост на затылке, пытается добиться хоть каких-то вразумительных ответов от Лорен. Думаю, он пытается выяснить, не было ли это попыткой суицида, но напрямую о таком врачи никогда не спрашивают. Я вмешиваюсь в разговор, говорю, что Лорен всего раз или два в жизни употребляла героин и поэтому ошиблась с дозировкой. Врач разговаривает со мной так, словно я заботливый отец Лорен — кто-то ответственный за нее. Он засыпает меня вопросами. В каких условиях она живет? Нуждается ли она в лечении? Приходится прикладывать серьезные усилия, чтобы не выпасть из реальности, пока он говорит. Не уверен, что хорошо справляюсь. Я спрашиваю, можно ли Лорен вернуться домой, и он отвечает, что нет. С ней должен поговорить психиатр.

— У меня уже есть психиатр, — говорит Лорен. — Его зовут Жюль Бернабей. Работает в Закерберг Сан-Франциско.

Врач ее игнорирует.

— Можем мы подписать добровольный отказ от лечения? — спрашиваю я.

— Что? — говорит доктор.

— Я сам однажды лежал в больнице, но попросил принести на подпись бумагу с добровольным отказом от лечения, и меня выписали. Врачам пришлось это сделать. Ну же, док. Я смогу о ней позаботиться.

— Нет-нет. Боюсь, что так не выйдет.

— Вы нас задержите?

— Да. Мы можем привлечь к делу представителей местной власти, если вам этого хочется.

Лорен протягивает мне свою сумочку. Я целую ее и уверяю, что мы обязательно со всем разберемся. Она продолжает настаивать на встрече со своим психиатром, и врачи соглашаются его вызвонить. Я не знаю, что обо всем этом думать, так что просто возвращаюсь на улицу, к густому влажному воздуху, зажигаю там сигарету и курю. Наверное, все вокруг на меня пялятся. Я вытаскиваю телефон Лорен. На часах полтретьего ночи. С чего-то я вдруг решаю позвонить Зельде. Может, потому, что только ее номер я помню наизусть.

Зельда необычайно красива. Впервые я увидел ее во время какого-то голливудского прослушивания. Себя она называла дебютанткой. На ней были большие солнцезащитные очки, а ее рыжие волосы волной спадали по спине. На протяжении всего прослушивания я от нее глаз отвести не мог: разглядывал высокие скулы, длинный угловатый нос, шершавые приоткрытые губы. Она была такой худенькой. Острые плечики торчали словно крылья ангела. Она будто сошла с одной из картин Эгона Шиле. Я даже решился тогда попросить у нее номер телефона. Раньше никогда так не делал. Номер она мне продиктовала, но в тот момент она участвовала в одной из лечебных программ, где никому не позволялось ей звонить в течение трех месяцев. Я не вспоминал о ней до тех пор, пока однажды ночью не вернулся в свое общежитие. Мне только-только стукнуло двадцать один — я праздновал день рождения среди завязавших наркоманов.

Зельда как раз туда заселилась всего за неделю до этого. Мы начали разговаривать, и я мгновенно почувствовал, насколько она близка мне по духу. Я будто беседовал с самим собой. Но чуть позже, я, конечно, выяснил, что она намного старше меня и что у нее есть бойфренд. К тому же, у нее и жизненного опыта было в разы больше. Она более семи лет прожила в браке с актером. Все ее бойфренды были хоть чем-то да знамениты, и то же самое можно было сказать о членах ее семьи. Она этим вовсе не кичилась, но меня такой расклад все равно напряг, и я был уверен, что она никогда не захочет быть со мной так же сильно, как того желал я — все сильнее и сильнее. Тем не менее, мы стали проводить больше времени вместе. Я рассказывал ей то, чем больше ни с кем не делился. Однажды ночью мы отправились в отель Шато-Мармон на Сансет-бульвар. Мы пили черный чай, она курила сигареты, а какая-то маленькая девочка, лет семи или восьми, наигрывала рядом привязчивые простенькие мелодии на фортепиано. То есть, она была просто случайным ребенком, со скуки перебиравшим клавиши, но получалось у нее чертовски круто. Кто-то даже дал ей двадцать баксов.