Чтение онлайн

— Вы совершаете ошибку, — говорит Жюль.

— Возможно.

Выбравшись за пределы поселка, мы останавливаемся, и я слежу, не появится ли в поле зрения патрульная машина, пока Лорен принимает все, что осталось от качественной партии мета. Я сам определенно успел употребить больше, чем мы с Гэком продали, и это, понятное дело, хреново. Я стараюсь не думать о деньгах, о том, что такими темпами нам едва ли хватит на следующую неделю. На мет и героин мы с Гэком и Лорен тратим примерно двести баксов в день. А уж если добавить к этому расходы на еду и сигареты, а также плату за жилье, которое нам точно понадобится снять, если свалим из дома родителей Лорен, то становится ясно, что мы подошли почти к самому краю пропасти. Я стараюсь об этом не думать, но сами знаете, какой от этого прок.

— Полегчало, детка? — спрашиваю я.

Она в ответ говорит, что любит меня, и мы трогаемся в обратный путь.

— Надо бы дурь экономить, — произносит она.

Я киваю и беру ее за руку.

— Точно. Тем более, Гэк нынче облажался и загубил целую партию товара. Его теперь хрен продашь. Надо осторожней распоряжаться остатками.

Она рассказывает, что Жюль грозился позвонить ее родителям, если она уедет. Я интересуюсь, к чему это может привести.

— Примчатся домой, будут уговаривать меня отправиться на лечение.

— Что?!

Она заверяет, что беспокоиться не о чем. Перекантуемся, мол, вместе в моей машине, ничего страшного. Потом отыщем нормальное жилье. Может быть, завяжем с наркотой. Если завяжем, то родители нам помогут.

— Может, даже ребенка заведем, — рассуждает она.

Я только крепче сжимаю ее руку.

— И когда твои родители вернутся?

— Скорее всего, завтра вечером.

— Блядь.

Она пытается успокоить меня, но я в самом деле не могу вообразить, как это она будет жить в моей машине. И жизнь без наркотиков тоже представляю смутно. Пожалуй, лучше бы я оставил Лорен в сраном Санта Круз.

По пути домой мы звоним Кэнди, и я отваливаю еще восемьдесят баксов на героин. Позже мы принимаем по дозе разбавленного мета. В основном Лорен. Из-за того, что он разбавлен, нам обоим нехорошо, но мы все равно занимаемся любовью, как обычно. Хоть этому всегда порадоваться можно, ага?

Я чувствую, как она двигается на мне, скользя по белоснежной постели. Ощущаю спиной подушки и одеяла. Всю ту роскошь, с которой нам скоро предстоит расстаться. Слишком быстро это закончилось, слишком. Вся комната пропитывается нашим потом, и я больше ничего не чувствую, но все равно продолжаю трахать Лорен, потому что не знаю, что мне еще делать. Мысли бегут, бегут, бегут, и хотя секс не останавливает этот процесс, но все равно помогает отвлечься.

Когда я был маленьким, то вот так же мастурбировал. Я был слишком мал, чтобы получить оргазм, но сексуальное желание зрело внутри меня, и я часами трогал себя, просто чтобы чем-то себя занять. А может, мне просто было приятно, хрен знает.

Несколько мальчиков-приятелей мастурбировали вместе со мной. Мне тогда было лет девять или десять, а может, и того меньше. Мы все были слишком мелкими, чтобы это могло к чему-то привести. Я помню, что рассказывал друзьям байки про секс, выдумывал всякое, чтобы они возбудились. Иногда я говорил все то время, пока мы этим занимались. Забавно, что сейчас, лежа здесь с Лорен, я делаю то же самое. Трахаюсь с ней и телом, и словами, шепча на ухо разное. Это же должно что-то значить, верно? Может, я так и остался тем же растерянным маленьким мальчиком? Или это слишком простое объяснение?

День шестнадцатый

Лорен пиздец как боится встречи с родителями. Мы добиваем остатки поганого разбавленного мета, и я поверить не могу, что больше его не осталось. Гэк, может, что-то еще продал, но это вряд ли. Я готовлю завтрак, помогаю убрать на кухне. Лорен уже успела переговорить с родителями рано утром. Они собираются приехать где-то к шести. Я в любом случае не буду рисковать, уберусь отсюда пораньше, чтобы точно с ними не встретиться. Лорен говорит, что если я не позвоню ей сегодня вечером, то она меня прибьет нахрен. Я пытаюсь взглянуть на нее с позиции стороннего наблюдателя. Она здорово изменилась за прошедшие две недели. Так сильно похудела, что небольшая голова кажется огромной по сравнению с тоненькой шеей. На пустом лице с потускневшим взглядом ярко выделяются выступившие скулы. Руки покрыты синяками, кроваво-багровыми пятнами вперемешку с россыпью белых шрамов, в одних местах распухшими, а в других, наоборот, жутко сморщившимися. Губы поблекшие, растрескавшиеся. Я целую их и чувствую ее язык, сухой от никотина.

— У нас все будет хорошо, — говорит она.

Я забираю свои вещи и иду туда, где припарковал машину. Она уже вся засыпана листьями и прочим мелким мусором. Под «дворниками» зажаты сразу четыре парковочных талона. Задняя шина сдулась, а запаски у меня нет.

Возвращаюсь к Лорен. С ее телефона вызываю эвакуатор. Когда мы добираемся до заправки, местный управляющий — пожилой белый мужчина с длинными волосами, зачесанными назад — пытается уговорить меня на замену всех шин. Я отвечаю, что мне нужно только вернуть машину в рабочее состояние.

— Остальные тоже менять пора, — втолковывает он мне гулким хриплым голосом.

— Ничего, я рискну.

— Далеко не уедете.

Я благодарю его за заботу.

Пока его работники чинят шину, отхожу позвонить Гэку. За эвакуатор и ремонт шины пришлось отдать примерно двести баксов. Меня тревожит, как быстро исчезают деньги.

Я где-то на углу между бульваром Гири и 21-й улицей. В послеполуденные часы здесь почти никого нет.

Гэк говорит, что продал три дозы, а все остальное употребил сам. Выручил по меньшей мере шестьдесят баксов.

Когда я забираю его, он в приподнятом настроении из-за того, что нашел штаны на заднем дворе какой-то церкви. На штанах полно карманов, что, по мнению Гэка, просто охуенно. Штаны вроде как армейские: темные, оливково-зеленые, с прорехами на коленях. Через дырки проглядывают его бледные коленки.

— Как там Эрин?

— Ох, чел, — говорит он, и его голос слегка дрожит, — ей совсем погано. Дурь та была вовсе не крутая. Она названивала мне, просила отвезти в больницу. Бедняга, ей пришлось прямо так в школу идти.

— Но с ней все будет в порядке?

— Ну да.

Мы едем вслед за патрульной машиной к какой-то закусочной с пончиками неподалеку от Бэй-Бридж. Гэк, как всегда, идет внутрь, а я остаюсь ждать в машине. Как же я устал. Как будто всей наркоты мира не хватит, чтобы меня взбодрить.

Смотрю, как какой-то черный мужик с пышной бородой, одетый в еще более пышную парку, выпрашивает деньги на углу улицы. Так я тоже раньше делал. Нет ничего хуже. Даже проституция до такого не дотягивает. По крайней мере, тогда есть ощущение, будто предлагаешь товар, который хоть какую-то ценность представляет. Просить милостыню — значит во всеуслышание заявлять о своей неспособности к выживанию. Все равно, что сказать: «Я самая слабая особь в стаде». Или даже хуже, паразит на теле общества. Пытаться поймать взгляд прохожего, выпрашивая у него подачку — мало что на свете может соперничать с этим по унизительности.

И сидя тут сейчас, я не могу отделаться от мысли, что других вариантов, кроме этого, у меня скоро не будет. Обманывать или попрошайничать — вот и все, что мне останется. Кроме того, я чертовски измотан. Когда я раньше оказывался на улице, то во мне было столько энергии. Помню, как жил у Акиры, когда он позволил мне поселиться в гараже. По идее, мне нужно было освободить место от всего хлама, что там скопился, но сделать это требовалось тайком от его матери, так что я просто запихнул весь хлам на стропилины вверху и положил матрас прямо под ними. Однажды ночью все это свалилось мне, спящему, прямо на голову. Кровь была повсюду. Утром я проснулся с запекшейся кровавой коркой на лбу. Я надел рубашку и фартук, которые мне выдали, когда я работал в итальянском ресторане. Рубашка и фартук были частью рабочей униформы, но я их так и не вернул. Так вот, я оделся, взял пакет со льдом и начал свой путь через парк Пресидио, по улицам Клемент и Гири. Я содрал корку, и из раны снова начала течь кровь.